Три удара колокола - Кошовец Павел Владимирович - Страница 51

Борун находился теперь при РоГичи постоянно, выполняя роль оруженосца - адъютанта - глашатая, и никто с этим не спорил (оруженосец, положенный ему по должности, так и остался не погребенным под деревом у несчастливого села Луки, пав от топора урука). Субординация, как ни как. Да и некоторые, с большим количеством лет выслуги сержанты отнеслись к инициативе Боруна с пониманием - капитана после его безумных выходок зауважали гораздо больше, чем за всё время мирной службы, где за ним в гвардейских кулуарах закрепилось мнение пусть и честного служаки, но всё-таки женского подкаблучника, и теперь старались всячески беречь - он доказал своё умение правильно оценивать ситуацию и принимать верные решения в критические моменты. А ещё больше, при всём бахвальстве не боязни положить голову на алтарь защиты Агробара, бытующим в гвардейской среде, капитан старался всё-таки беречь своих людей, и было видно, что несмотря на ледяное хладнокровие, как он болезненно переносит потерю каждого бойца, и чуть ли не считает это личной виной, хотя сейчас это было не очень правильное настроение.

- Ваша милость, как вы думаете, что происходит? - тихо спросил сержант, невольно отвлекая РоГичи от тяжёлых и неприятных дум.

Капитан пошевелился, поднёс ко рту застывший на половине пути ко рту мех с вином, запрокинул голову и сделал несколько жадных глотков. Кадык дёрнулся несколько раз, РоГичи оттёр губы рукавом совсем не по благородному.

- Переворот, - коротко бросил, челюсть вновь задвигалась, перемалывая мясо. Замер на удар сердца, поморщился, словно от приступа внезапной боли (кстати, эти судороги стали чаще искажать лицо капитана), чуть повернул голову в сторону Боруна и, не глядя, добавил. - Кого-то в нашем благословенном Агробаре не устраивало его положение... И мирная жизнь. Амбиции и властолюбие - это серьёзные... - задумался, - заболевания.

- Это естественное состояние для высшей аристократии, - негромко буркнул сержант.

РоГичи невольно покосился на него, мысленно хмыкнул - в этом изречении при должном внимании можно было усмотреть крамолу: как же - недовольство наследной верхушкой королевства. При чём слова брошены в присутствии высокого гвардейского офицера. Но капитан и до последних страшных событий не подумал бы уличить в чём-либо, скажем так, некорректном по отношению к королевству подчинённого. С другой стороны надо хотя бы немного знать Боруна, который несмотря на дворянское происхождение, скорее напоминал степенного и основательного крестьянского старосту, нежели лезущего на рожон распушивающего хвост перед каждой мало-мальски благородной и симпатичной девицей, столичного мужчину. Представить его выясняющим отношения с перчаткой и произносимыми соответственно крахмальными словами было бы сложно. Скорее уж, трактирный мордобой, обкладывание противника в пьяном угаре солёными портовыми драконами и стремительный бег по ночным улицам от практически своих сослуживцев - стражников - это более подходило сержанту. Его, как и собственно, капитана не трогали (если, конечно, лично не касались) перипетии дворцовых интриг, поэтому безумное желание разных личностей влезть поближе к трону, тем более с опаской подняться на эшафот вызывали ироничное фырканье или прокручивание пальцем у виска.

- Что вы планируете, ваша милость? Идём на помощь нашим?

- Наших там уже нет, - глухо ответил РоГичи. - Думаю, они все пали от предательских ударов в спину, - тяжело вздохнул. - Хотя бы выяснить о судьбе королевской семьи. Но соваться туда - проще добровольно влезть в пасть дракона. - Особенно это было понятно в свете недавнего появления пеших колонн и отрядов всадников, в сумерках неторопливо втянувшихся в дворцовые ворота, едва видимые отсюда. Капитан сомневался, что так спокойно могут входить войска, преданные Берушам. - Ждём разведчиков или... - опять прошла судорога по лицу, - просто ждём какое-то время, и если ничего не изменится, а новости, буде они появятся, не будут внятные, станем уходить к Западным воротам. Сформируем колонну для наших раненых, и, даст Единый, выберемся из города.

Они помолчали какое-то время, каждый думая о своём, но в этом молчании удивительным образом протянулась ниточка, связавшая таких, в общем-то, разных людей, без учёта их положения в отряде. При этом капитан, до сего времени предпочитавший скорее уединение, нежели шумные компании, и вследствие этого не приобретший настоящих друзей или хотя бы лиц, с которыми можно было поддерживать длительные доверительные отношения без всяких скидок и уходов в кусты в случае малейших негораздов, ощутил невольное облегчение. Наверное оттого, что тащить на себе личину не ведающего сомнения командира в то время, когда ты полон страхов и неуверенности - это ещё тот груз, который способен сломать хребет и дракону. А человек - это всего лишь жалкое подобие мифического разумного, огромного и сильного.

- У меня был товарищ по детским играм, - начал тихо Борун, - один из сыновей замкового бортника, - усмехнулся так, как может улыбаться человек, вспоминающий что-то светлое из своей жизни. - Мы, собственно, так и познакомились: он тягал с пасеки мёд в сотах, и как-то угостил меня, случайно набредшего на него. Закончилось, правда, это немного печально: пчёлы были недовольны нашим соседством и запахом, от нас идущим. М-да, лица у нас тогда были презабавные, когда мы предстали перед владетелем. Отходили нас по задницам знатно - каждого в своём углу. Тем не менее, пережитое приключение сблизило нас, и я стал частенько сбегать из замка к нему - как-то с ним было интересней и... приятней, что ли, а то кузены по прямой линии были заносчивы и высокомерны, хотя задираться уже тогда не могли - я в морду любому мог дать, не взирая на последствия. Даже наследнику, - его губы вновь посетила мечтательная улыбка. - И, кстати, абсолютно повезти могло только старшему брату - и я, мальчишка, которого такой же мальчишка и просветил, очень возмущался, отчего остальные так важничают. В общем, товарищ мой - ещё тот сорвиголова, и была у него одна присказка, которой мы, пацаны, в конце концов и стали его называть: Подратьсябы. "Эй, - кричит кто-то, - Подратьсябы, в лес идёшь?" Так вот, вспоминаю один показательный случай с его участием. Были мы на весенней ярмарке, что ежегодно проводится в нашей земле, я с Подратьсябы и ещё одним пацаном сбежали из дома (меня конечно ругали и пороли за общение с простолюдинами, а потом плюнули, ибо никто из так называемых родственников не строил особых планов на моё будущее: на землю ли какие-то семейные богатства и блага я не претендовал - вот и ладненько. В общем, бродили мы по ярмарке, как водится, спёрли яблок, купили сладких булок, покрутились у оружейных рядов и неожиданно вышли на небольшую ватагу в двенадцать незнакомых, примерно нашего возраста пацанов - такие же, как мы, только из другого надела. И тут мой товарищ изрекает свою фразу. Третий пацан пытался образумить его, мол, их много - и, кстати, та ватага никаких враждебных действий по отношению к нам не предпринимала, гуляли себе парни - говорит, давай ещё наших найдём. Но я то вижу по настрою, что драки не избежать, поэтому молча потихоньку снимаю ремень - очень уж хорошая там пряжка была, будто специально предусмотрена вот для таких случаев... Да, вломили они нам тогда знатно, - сержант задумчиво смотрит в тёмное окно на отражающуюся дрожащую свечу, морщины разгладились, он словно помолодел. - Поднимаемся с земли, вытираем рукавами кровавую юшку, а я вижу лицо товарища и понимаю, что он счастлив. "Славно подрались", - говорит мне, выплёвывая на ладонь зуб. Вот так.

Капитан смотри на сержанта, и уже не совсем горестные мысли бродят в его голове. Можно не сомневаться, что точки зрения Боруна придерживается большинство гвардейцев. И на самом деле это очень заманчиво - ввязаться в бой, а там дальше - как кости лягут... Но ведь он не деревенский задира, а офицер, и хоть немного обязан думать, рассчитывать, видеть наперёд - его прямая обязанность, поэтому он прошёлся по каморке, сложив руки на груди и как-то даже примирительно сказал Боруну.