Александр Македонский и Таис. Верность прекрасной гетеры - Эрлер Ольга - Страница 134

— Ах! — воскликнула Геро.

Птолемей выдохнул шумно, потер лоб:

— Вот так, как ты, — обратился он к Геро. Птолемей покачал головой, представив тот жуткий момент и, собравшись с духом, продолжил: — И говорит так строго: «У Таис в комнате пожар. Следи за ней как следует, я ведь тебе ее доверил». И исчез, как облако растворилось. Клянусь Зевсом, я пока к жизни вернулся, выбежал в сад, смотрю, действительно пламя мерцает из ее комнаты…

— И каков он был? — спросила пораженная Геро.

— Как тебе сказать… — Птолемей поднял глаза и задумался на миг. — Знаешь, когда бревно прогорит, от него идет такое свечение. Так и от него как бы марево, свет исходил, а так — величественный. В белых одеждах. Я даже не столько пожаром был напуган, как этим полуночным визитом.

— Могу себе представить, — прошептала Геро.

«Значит, есть любовь, которая сильнее смерти», — поразился Неарх. Он снова вспомнил взгляд Александра во сне и то чувство вины, которое он пробудил в нем. Александр не осудил, а стало стыдно. «Почему, от того, что я жив, а он — нет, или от того, что жизнь так изменилась, а я ни во что не вмешиваюсь? Или от сожаления, от тоски по прежнему, по прекрасному невозвратному?.. Понимает ли Птолемей, все остальные, что мы всем обязаны ему? Не будь Александра с его дерзкими мечтами, уверенностью, что он победит Перса, перед которым трепетали и заискивали поколения греков, сидели бы все мы в Македонии по своим поместьям, а в перерывах между пьянками ходили бы в походики-грабежи на соседей. И в этих „геройствах“ состарились. Жили бы, как скоты, и не замечали бы этого. Вряд ли Птолемею снилось, что он станет хозяином Египта. А вот Александру снилось, и он претворил свои сны в жизнь. И нам всем перепало… Великие желания определяют великую судьбу. Настоящему мужчине нужно все — весь мир, и он добивается того, чего действительно хочет: самой громкой и заслуженной славы, самых доблестных подвигов, самой действенной власти, самой красивой женщины.

Но как же хорошо было его увидеть! Больно, но сладко… С каким человеком мне посчастливилось жить! Божественный Александр».

Глава 22

«Все пройдет — останемся мы…».

Египет. 319–318 гг. до н. э.

— Положение безвыходное. Я не знаю, как ей помочь. — Геро качала своей красивой белокурой головой. Красный диск солнца опускался в золотую воду Нила. Предвечерний покой растекался по земле. — Какая красота, — со слезами в голосе проговорила она. — Но красота не замечается, да просто не существует, если некому об этом сказать! — Она упала в родные объятия Неарха. — Почему она должна так страдать, ведь она такая хорошая. К ней нет доступа. Она, видимо, не может и не хочет. Это так ужасно, когда… утеряна связь с человеком, с которым ты делил все в жизни. Я могу говорить с ней только мысленно. Она вроде есть, но на самом деле ее нет.

— Чтобы вернуться к жизни, ожить, надо видеть для себя перспективу продолжения, а она ее не видит. Она потеряла человека, который был для нее всем, — произнес Неарх.

— О, да… — обреченно вздохнула Геро. — Он был для нее всем!

Таис неохотно, после долгих уговоров согласилась пойти к Нилу посмотреть на купальню, построенную Птолемеем для детей: с беседкой, площадкой для игр, плотом-островом посреди воды. Дети были в восторге, взрослые хвалили выдумку Птолемея. Таис, взглянув на зубчатую линию пальм на противоположном берегу, на заросли тростника, розовое поле лотосов, на перламутровую воду, отвернулась и приказала нести себя домой. Воспоминания об этих — других берегах разрывали сердце. Она не могла смотреть на этот Нил, когда в ее душе жил другой Нил — жив-живехонек! Она не просто помнила, где, как и что они делали на этих берегах, она видела это, чувствовала каждое прикосновение — Александра ли, нильской воды или вечернего ветра. Это было невыносимо. Как жаль, что история о том, что лотос убивает память, всего лишь сказка. Но, с другой стороны, что останется у нее, если убить воспоминания о нем и их счастье? — Ничего.

Нет выхода.

«Я не знаю, как мне жить. Александр, что мне делать, помоги мне. Дай мне знак, и я сделаю все, что ты пожелаешь. Мне так плохо без тебя. Не оставляй меня».

Ее носилки опустились, и слуга постучал в ворота ее дома. Таис вышла и подумала, что впервые видит свое жилище со стороны улицы. Во дворе кипела жизнь — везде она кипит! В покоях Птолемея шла уборка, были распахнуты все двери и окна, мылись полы и повсюду стоял запах лотосов — как же иначе, мы ведь в Египте. (Видимо, заставляя поливать двор лотосовой водой, Птолемей втайне надеялся на их легендарное действие.) Во внутреннем, незнакомом ей садике за Птолемеевыми покоями Таис заметила несколько статуй и алтарей — Зевса, Афины. Третий же заставил ее вздрогнуть. Она пошла туда! Так и есть — его кудри, его наклон головы. Александр с копьем, работа Лисиппа; копия, конечно. Украшен свежими цветами, уставлен курильницами.

— Что это? — как в тумане спросила Таис садовника, поливавшего лимонные деревья в кадках.

— Божественный Александр, госпожа, дарит счастье и удачу. Стоит в каждом доме.

— И у тебя? — Таис обратила к нему свои прекрасные глаза.

— И у меня, госпожа. Конечно, не такой большой. С тех пор, как стоит, хорошая жизнь стала у меня. Добрый бог, много помогает.

Как странно, когда он был жив и потребовал для себя божественных почестей, у многих это вызвало ухмылку, а сейчас, когда он умер, вдруг никто не сомневается в его божественности.

— И у господина Неарха?

— Да, а как же. Только в другом шлеме, со щеткой.

Таис кивнула. Александр-Зевс, тоже Лисиппа. Она рядом стояла, развлекала Александра, к большому неудовольствию ваятеля, который требовал от царя взгляда грозного, а не веселого.

— Мой деверь — скульптор, богатым человеком стал. Хорошо у него божественный Александр получается, похожий, говорят ветераны.

Но Таис уже не слушала. Она смотрела на каменное лицо Александра, и оно оживало под ее взглядом: глаза наполнялись озорством, рот с припухлыми уголками расплывался в улыбке. Ведь действительно, она знала его в основном веселым. Грозным, злым — вообще никогда не видела. Иногда очень расстроенным, иногда очень усталым — хотя он всегда старался это скрыть.

— Устал, мой милый?

— Есть немножко. — И виноватая улыбка: как можно прийти к его маленькой девочке и падать с ног от усталости!

Таис обняла каменного Александра и заплакала.

Геро предпринимала иногда слабые попытки поговорить с Таис, но каждый раз терпела неудачу и успокаивала свою досаду только тем, что Таис еще слишком слаба и не готова что-то изменить в своей странной жизни.

— Нам всем его очень недостает, — сказала Геро однажды, устав притворяться. — Не только потому, что он был нашим царем, хозяином нашей жизни, но потому, что был прекрасным человеком. Необыкновенным, и мы только сейчас понимаем, что мы с ним потеряли! И только сейчас, когда все пошло прахом, мы осознаем, какое удивительно счастливое время он нам подарил. Но его не вернешь… Если тебе удастся думать не о том, как плохо, что он ушел, а о том, как хорошо, что он был, и как нам повезло жить с ним, тебе станет легче… Если тебе удастся заменить горестные мысли на счастливые воспоминания, на смену тоски придет печаль, а это уже… заживающая рана. Я молю всех богов, я молю Александра, чтобы он послал тебе принятие, смирение. Можешь ты сама что-то сделать для этого?

— И ты действительно думаешь, что это возможно? — Таис неожиданно медленно рассмеялась. — О какой ране ты говоришь? О какой боли? — Она хохотала. — Я вся и есть рана. И мне так больно, что я уже ничего не чувствую. Ты видела, и ничего… не поняла. Да и как ты могла, вам ведь это и не снилось…

Плача и смеясь, она медленно, спотыкаясь, побрела к себе, в свою комнату-келью, место добровольного одиночного заключения, подальше от жизни, в которой она не хотела быть, от людей, среди которых она чувствовала себя чужой.