Александр Македонский и Таис. Верность прекрасной гетеры - Эрлер Ольга - Страница 50

Помывшись и помолившись бессмертным — очистив тело и душу, он понял, что ему требуется еще одно очищение. Он свистнул Периту и пошел к Таис.

Таис была не одна, и он нюхом, как Перита, понял, что она в курсе вчерашних безобразий. Она улыбалась ему, но не так, как она улыбалась ему, и даже не так, как она улыбалась всем. Ей не понравилось едва заметное, но имевшее место выражение раскаяния и нечистой совести в припухших глазах Александра. Таис собиралась с художником Гегелохом рисовать натуру. Александр напросился пойти с ними.

— Хорошо, если не будешь много разговаривать и отвлекать на себя внимание, — сказала Таис.

Они пришли к месту, Гегелох дал Таис необходимые объяснения, и они расположились за мольбертами рисовать пейзаж с горой, песком, небом и кустом. Александр сначала поиграл с Перитой, в очередной раз удивляясь, как мало собакам надо для счастья. Она с вытаращенными от восторга и подобострастия глазами рьяно бегала за палкой, и это тупое занятие не надоедало ей никогда. Потом царь побродил по окрестностям, выветривая последний хмель и приходя в себя. Сев рядом с Таис, он долго ерзал на складной скамеечке, затем принялся наблюдать за работой сосредоточенной Таис, за ней самой. Он затих и просидел смирный, смирённый и смиренный битый час, не выпуская из рук края ее химатиона.

Таис закончила рисовать, оглядела свое «произведение». Ее картинка, конечно же, не была такой мастерской, как у того же Гегелоха. Но именно несовершенство делало ее прелестной. Так рисуют дети: не зная, как правильно, они рисуют, как умеют. Она создала какую-то другую, новую действительность; в ней присутствовали не только песок, небо и куст тамариска, но и сама Таис. Выразить себя является высшим мастерством настоящих художников. У Таис же это получилось скорее случайно — везение новичка в карточной игре. Она смогла схватить дух, чувство: грубая красота сурового сильного мира отразилась в пересиненном небе, почти коричневой земле и слабой фигурке тщательно прорисованного, диссонантно беззащитного растения, прекрасного своей невечной, смертной красотой.

вспомнились Александру впечатления Менандра.

— Мне правится моя картинка! — проворковала Таис.

— Ты не могла бы мне ее подарить? — тихо попросил Александр. — Она изумительна. Это твой портрет.

Таис спокойно и серьезно посмотрела на него. Они снова были на равных. В его опаловых глазах уже давно исчезло виноватое выражение. В них была одна лишь покорная нежность. Таис приложила свою холодную ладошку к его горячей, с неровными краями румянца щеке. Время остановилось. Наступила вечность. Невозможно и не нужно было разжимать окаменевший рот. Слову не было места. Пустой звук, уничтожающий то великое и необъяснимое, что он должен, но не может выражать, оставаясь пустым звуком.

Вавилон. Осень — зима 331 г. до н. э.

Итак, перед глазами простирался Вавилон, мать всех городов, самый большой и красивый город в ойкумене[25]. Вавилонские пленники назвали его городом-блудницей. Почему? Скорее всего, от ненависти, что они пленники в нем. Или от зависти, что у них нет такого — ненависть и зависть часто переплетаются и подпитываются друг другом, даже если мы не хотим этого признавать. Официальный повод называть Вавилон блудницей заключался в свободных нравах его жителей. Существовал древний обычай, по которому все вавилонские женщины хотя бы раз в жизни за гроши отдавались чужеземцам у храма богини Милиты Афродиты, служа ей. Обычай весьма распространенный во многих странах, который можно было толковать по-разному, например, как выполнение своего священного долга смирения перед могущественной богиней, а необязательно как признак распущенности нравов. Разные страны — разные боги, разное представление о богоугодном и противном богам. Вавилоняне, надо сказать к их чести, уважали право чужеземцев, в том числе и вавилонских пленников, исповедовать свою религию и жить по ней, не находя поклонение одному невидимому грозному богу странным, и не навязывали никому своей религии как единственно верной.

Город на Евфрате был действительно замечательный во всех отношениях: огромный, прекрасно спланированный, со многими мостами, многоэтажными домами и рынками на каждом углу, на которых кипела торговля всем со всеми. Многочисленные иностранные кварталы — в том числе греческие, финикийские, египетские, еврейские — превращали город как будто в маленькую модель мира. Особым украшением служили дворцы, окруженные садами и фонтанами, и знаменитые ступенчатые храмы-зиккураты с золотыми алтарями. И было в Вавилоне что-то женское, сладкое, Александру так тоже показалось. Может быть, в самом его воздухе, пропитанном запахами курильниц, где день и ночь жглись благовония. Да и сами вавилонцы, а особенно вавилонки, не жалели ароматных масел и мирры для натирания тела, так что в жару можно было задохнуться от этого буйства приторных, дурманящих ароматов.

Вавилон — не блудница, но определенно женщина. Неспроста женщинами были две самые знаменитые и мудрые правительницы Вавилонии — Семирамис и Нитокрис — строительницы и воительницы, укрепившие и украсившие свою страну. Нитокрис, помимо мудрости и силы, обладала еще и прекрасным чувством юмора и посмеялась над своими преемниками следующим образом. Построив свою гробницу над воротами города, она снабдила ее такой надписью: «Если кто-то из вавилонских царей после меня будет иметь нужду в деньгах, то пусть откроет гробницу и возьмет, сколько надо. Но лучше ее не открывать». И гробница оставалась нетронутой вплоть до Дария I, который первый ее открыл, но не нашел там ничего, кроме костей и следующей надписи: «Если бы ты был не столь жаден, то не разорял бы гробниц покойников». Типично женская шутка, не так ли?

Мазай сдал город. Александр, который на всякий случай вел свою армию в боевом порядке, принял у Мазая ключи от стовратного города и его сыновей в залог верности. Мазай сохранил свой пост — Александр умел благодарить за услугу. Царь был рад, что дело обошлось без осады. Огромный, в 150 квадратных километров, город был превосходно укреплен. Правда, его стены в несколько рядов не достигали фантастических 100 метров в высоту и 25 в ширину, как утверждал Геродот, а были приблизительно в пять раз меньше, но и этого было бы достаточно, чтобы сдержать самый мощный штурм. Ведь даже великому персидскому царю Киру II удалось взять Вавилон (539 г. до н. э.) после двухлетней безуспешной осады только хитростью. Вавилонцы 200 лет входили в состав Персидской империи, но за это время так и не смогли полюбить своих поработителей.

Александр вошел в Вавилон как триумфатор. Колесница, на которой в золотом сверкающем вооружении стоял Александр, молодой, прекрасный и счастливый, катилась по Дороге процессий, усыпанной цветами, политой духами, уставленной клетками с диковинными хищниками и прекрасными конями. Маги воскуряли фимиам, играли оркестры, и персидская конница приветствовала македонцев парадом. На балконах и вдоль улиц стояла пестрая толпа чужих людей — загадочных вавилонцев, улыбающихся из-под пестрых тюрбанов и покрывал непроницаемыми черными глазами.

Александр поселился в царском дворце недалеко от знаменитых ворот Иштар. Цветовое сочетание синего и желтого напоминало Египет, и Таис поняла, что полюбит Вавилон уже за это — за нить преемственности, за тайную связь. Дорога процессий вела к одному из двух чудес света, прославивших Вавилон[26] — к знаменитой вавилонской башне Этеменанки, разрушенной персидским царем Ксерксом почти 150 лет назад. Из семи ступеней уцелели только две, но и эти 40-метровые развалины впечатляли. Александр приказал восстановить этот храм, посвященный главному вавилонскому богу Белу Мардуку.