Александр Македонский и Таис. Верность прекрасной гетеры - Эрлер Ольга - Страница 64

Переменчивая судьба и бесславная кончина Дария, конечно же, занимала мысли Александра и наводила на философские раздумья о жизни. Дарий так долго был его врагом, так определял его жизнь, что Александр даже опечалился, когда его не стало, — как будто потерял друга. Александр так и не обмолвился ни словом со своим противником. Дважды их взгляды скрещивались на поле битвы, и взор Александра повергал Дария в панику и бегство. Дважды письменные предложения Дария отклонялись Александром с гневом и смехом. И при этом Александр чтил его мать, как свою, и воспитывал его детей, как своих. Оба царя одновременно, пять лет назад, взошли на трон: 20-летний насмешливый мальчишка с головой, наполненной мечтами, и вдвое старший зрелый мужчина, у которого было все, чего не было у Александра. Теперь к мечтам Александра добавилось то, что принадлежало Дарию. Ну, почти все. За исключением того, что решил присвоить себе Бесс. Какой интересный розыгрыш насмешницы-судьбы. Александр отправил тело недавнего врага к Сисигамбис в Персеполь, чтобы она по-царски похоронила своего бесчестного сына, и продолжил преследование нового врага.

Нынче же надо действовать быстро: судьба в лице Бесса выдвинула перед Александром новые задачи. Непозволительно упускать драгоценное время и ждать, пока Бесс соберет под свои знамена новую армию. Смерть Дария не означала для Александра конца похода, но означала полное окончание войны для греков-союзников. Поэтому царь расстался с греческими союзниками-«симмахой», которых вел, как гегемон Коринфского союза[29]. Тех из них, кто пожелал остаться, а таких оказалось немало, он охотно взял на службу. Зная, что для успеха нового похода важен надежный тыл, налаженное снабжение, хорошо охраняемые пути сообщения и действенный контроль на новых территориях, Александр выделил на эти цели большую армию и передал ее под команду Пармениону. Таким образом Александр «в одном лесу поймал двух вепрей» — не обидел своего старого генерала ущемлением его власти и одновременно удалил его в тыл, подальше от себя, уменьшив его влияние в армии.

Верный своей цели сблизить и примирить эллинов и варваров, Александр потихоньку приближал к себе персов. Так Артабаз, не бросивший до последнего Дария, получил почетный пост в свите, как и его трое сыновей. (Дочь Барсину Александр уже раньше приблизил к себе на возможно близкое расстояние.) Артабаз владел греческим и персидским и был выгоден Александру в качестве мостика, связующего звена между персидскими аристократами и эллинами. Александр понемногу начал вводить элементы персидского церемониала, изредка надевал одежду персидско-мидийского кроя, поощрял связи с персидскими женщинами, брал персов в личную охрану, в ряды пажей. В их числе оказался молодой евнух Багой, бывший мальчик Дария. Македонцы восприняли Багоя снисходительно, как простительную прихоть Александра. Но только не Гефестион. Для Гефестиона он стал причиной страшных душевных терзаний.

Таис находилась в общем обозе, который медленно подтягивался к Александру, ушедшему с частью армии далеко вперед. Она волновалась и тосковала о своем возлюбленном — ее ненавистное, но такое обычное состояние: молилась за благополучный исход его сумасшедших начинаний, нетерпеливо ждала известий и, конечно же, новой встречи. Обдумывая последние события, Таис в очередной раз убедилась, что судьба опять распорядилась иначе, чем хотелось тем, над кем она властвовала. Если бы Александру удалось захватить Дария, война бы закончилась — Александр оказался бы победителем и царем всех персидских владений в одночасье. Но убийство Дария превратило его из врага в мученика. Бесс, провозгласивший себя новым шахиншахом, объявил тем самым войну Александру. Теперь придется сражаться с ним. Долгожданный конец похода отодвигался на неопределенное время и в неизвестную даль.

Наконец, Таис получила два письма: одно короткое, письмо-отписку от Александра и другое неожиданное письмо — крик души от Гефестиона.

Александр лаконично сообщал следующее: «Извини, дорогая девочка, совсем нет времени. Я жив-здоров, все в порядке, не волнуйся, о. о. о. о. соскучился. Л. и ж. в. Ц. м. р. А. Б. у». Таис, наученная опытом, поняла, что ему действительно некогда. Когда у него было время, он писал ей длинные захватывающие, длинные веселые, длинные нежные, письма. Писать он любил и умел. Как и все остальное, впрочем. Она, конечно же, поняла и все непонятные буквы. Четыре «о» означают четыре раза «очень». «Люблю и жду встречи, целую миллион раз. Александр. Будь умницей». — Ничего сложного.

Достав заветный ларчик, Таис собралась положить эту записку к остальным, но не выдержала и перебрала-перечитала некоторые из старых. Вот одна послеперсепольская: «М. з. д., р. м. Приду сегодня, рад, с. жу. А». — то есть «Моя золотая девочка, радость моя… соскучился жутко. Александр».

— Александр, — сказала она вслух. Хотелось повторять и повторять его имя и странно было вспомнить, что раньше, в далеком малоазийском прошлом, Таис бледнела-краснела и задыхалась, когда ей приходилось произносить его имя, как будто она всуе — не по праву и не к месту — произносила, принижая и обесценивая, имя божества.

А вот редкая записка — в стихах:

«Не сбудется сегодня ночью

Желание души моей

Окутанным быть шелком

Кудрей, твоих кудрей.

(Над шедевром бился полчаса.) Как видишь, сегодня не приду, окутаешь завтра, спасибо, что ты есть, М. Б.».

— Спасибо и тебе, Мой Божественный… — вздохнула Таис.

Наконец, выйдя из мечтательного оцепенения, она с любопытством развернула письмо от Гефестиона, но по мере чтения ее лицо принимало все более мрачное выражение. Гефестион писал, что Александру в наследство от Дария попал его мальчик-евнух Багой. Этот «змееныш» вклинился в их отношения и грозит их разрушить, что может коснуться и Таис. Пока не поздно, надо помешать, надо что-то предпринять… «Если бы Гефестион не был уверен, что дело серьезное, он не стад бы беспокоить меня», — подумала Таис. А паника пронизывала каждую строчку его сумбурного «крика о помощи» и моментально передалась ей. Таис вспомнила те времена, когда сама сходила с ума от нелюбви и ревности. Еще раз она подобного не переживет. Просто не переживет! С другой стороны, рассудок говорил ей, что Гефестион мог ошибаться так же, как в свое время ошибалась она, думая, что Александр влюблен в Барсину. Хотя Гефестион рядом с Александром, ему виднее.

Таис сидела на полу, держала на коленях письмо Гефестиона с ужасными новостями: «…я готов убить этого гаденыша… я не знаю, как мне жить…» — а перед ней стоял ларец с ворохом писем Александра, полных любви к ней. И их поток, и вообще все это может прекратиться?! По милости неизвестно откуда свалившегося им на голову персидского юноши?! Что за напасть такая: все от Дария переходит к Александру. Слава Зевсу, что жена его умерла, но остались взрослые дочери. Слава Зевсу, что они не заинтересовали Александра, но тут всплыл этот мальчик. Неужели предчувствие ее не обмануло, и пожар Персеполя был не капризом, а действительно погребальным костром их любви? Все течет, все меняется, все начинается и проходит, кончается? И его любовь? И их невероятное счастье? Нет, это невозможно. Все, что угодно, только не Александр. Только не он. Этого не должно случиться, только не он!!!

Как бы то ни было, на свой страх и риск Таис пустилась в путь, не зная, что ее ожидает и как встретит ее Александр. Четыре дня, проведенных в седле, почти угробили ее физически, морально она была убита письмом Гефестиона. Измученная и взволнованная, она наконец добралась до царского лагеря на краю богатого оазиса, и ей повезло застать Александра одного в его шатре.

— Таис! Девочка моя! Что случилось, почему ты здесь? — Александр не то что вскрикнул, он закричал, подскочил, удивленный и обрадованный (!); бросился ей навстречу, опрокинув стул, на котором сидел.

За этот порыв, за это озарившееся гаммой разных чувств лицо, за эти радостные и жадные объятия она бы простила ему все. Все ее муки — физические и душевные, все ее жертвы окупились с лихвой этой бурной радостью.