Книга шипов и огня - Карсон Рэй - Страница 25

— Я обещала тебе, что не дам молока, если ты будешь плохо себя вести. А я всегда сдерживаю свои обещания.

Он хмурится, глядя на меня. Я гляжу в ответ. Я чувствую, что одобрение Гектора на моей стороне.

— Папа не держит обещаний.

— А я — держу.

Внезапно черты лица принца смягчаются, превращая его в херувима, а сжатая в моей руке ладонь расслабляется. Но я вижу явные подергивания в этих зрачках и не ослабляю руку, пока веду его в комнату по бесконечному коридору.

Когда мы приходим, его няня перестилает постель. Она настороженно поглядывает на меня.

Принц Розарио смотрит на меня снизу вверх.

— Вы придете ко мне еще, ваше высочество?

Я поднимаю брови.

— А ты будешь себя хорошо вести?

Он решительно кивает.

— Тогда да. Думаю, мы очень скоро сможем прогуляться еще.

Он улыбается.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Это был ужасно тяжелый день. Я не уверена, что он хочет это повторить. Я не уверена, что этого хочу я.

Но его улыбка словно солнце, всходящее над просторами Сьерра Сангре. Вдруг он бросается ко мне и обхватывает мои бедра. Я неуклюже глажу его по голове, а у лорда Гектора подергиваются усы. Когда мальчик наконец меня отпускает, я чувствую себя странно опустошенной и холодной.

Я отдаю его няньке строгий приказ не давать ему кокосового молока, но я не уверена, что ей можно доверять. Когда дверь закрывается, я поворачиваюсь к лорду Гектору.

— Милорд, не окажете ли вы мне услугу?

— Просите.

— Не могли бы вы зайти на кухню? Думаю, их следует проинформировать об ужасной тошноте, от которой принц страдал весь день. Чтобы на все просьбы о кокосовом молоке ответом были вода и некрепкий чай.

Возможно, я перегибаю палку. И возможно, неправильно отказывать ему в том, что мне самой приносило радость, когда я была в его возрасте.

— Разумеется, ваше высочество. Сегодня вы обрели могущественного друга.

Не очень хорошо понимаю, себя он имеет в виду или Розарио.

— Пожалуйста, зовите меня Элиза, — говорю я сердито. — «Ваше высочество» — это для непослушных слуг и одиноких детей.

Наконец-то он улыбается, искренне и по-настоящему, и выражение печали на его лице превращается в несомненное доказательство того, что от случая к случаю этот человек смеется. Он предлагает мне свою большую мускулистую руку и сопровождает к покоям.

По возвращении в комнату, я обнаруживаю, что Косме устроила на моей постели временное хранилище выстиранного белья. На мгновение я замираю в дверях, забыв о стертых ногах. Ее ловкие пальцы скользят по ткани, складывая ее как по волшебству. Я узнаю одну из своих штор, золотистая органза сияет чистотой, неприхотливо свисая с края постели. Банные полотенца, все вариации на тему синего, лежат рядом, аккуратно сложенные. Оказывается, так много труда нужно для того, чтобы в моей комнате было красиво. Мне даже в голову не приходило, что шторы надо стирать.

Косме бормочет что-то себе под нос — радостный гимн, который я запомнила с одной из прошлых служб. Странно видеть ее такой расслабленной. Я вдруг понимаю, что стоическая маска, которую я ежедневно видела на протяжении этих недель, для нее неестественна. Я долго наблюдаю за ней, пытаясь постичь эту другую Косме, понять, каким образом она может испытывать больше расположения к полотенцу, чем к принцессе.

Но, в конце концов, в мои задачи не входит нравиться служанке Ариньи.

— Химена еще не вернулась?

Косме подпрыгивает, полотенце падает на каменный пол.

— Прошу прощения, ваше высочество. Вы меня напугали.

Ее лицо снова принимает вежливое и милое выражение.

— Я уверена, полотенце не пострадало. Так что насчет моей няни?

— Заходила, чтобы взять какие-то припасы, а потом пошла в монастырь навестить отца Никандро.

Я не могу удержаться от улыбки.

— Когда-то она была переписчиком.

Ее глаза расширяются.

— Леди Химена?

Меня радует, что я удивила ее, и мне хочется еще похвастаться, рассказав о Химене. Мне хочется сказать этой дерзкой девчонке, что Химена — один из самых образованных и умных людей, каких мне довелось встречать, и что она может убить человека шпилькой. Но разумеется, я ничего не говорю.

— Думаю, она не ожидала вашего возвращения так скоро, — говорит Косме, пытаясь заполнить паузу.

Я вздыхаю и прислоняюсь к столбику кровати.

— Его Королевское Буйство оказалось трудным ребенком. Мы вернулись задолго до ужина, а я уже измотана.

Косме делает шаг вперед, словно скользя.

— Поскольку Химены нет, я помогу вам раздеться. Если желаете, могу набрать ванну для вас.

Моему усталому разуму хватает доли секунды, чтобы понять, что она тянется к тонкому поясу на моей талии. В панике я делаю шаг назад, но слишком поздно. Ее пальцы уже нащупали упрямый камень в мягкой плоти.

Хотя я отступила, ее рука остается поднятой, и она неотрывно смотрит на свои пальцы, как будто они ей отвратительны и вообще оказались частью ее руки по чистой случайности. Когда она наконец поднимает лицо, чтобы посмотреть мне в глаза, по ее лицу текут слезы.

— Ты! — шепчет она скривленными от отвращения губами. — Как это можешь быть ты?

Камень становится горячим. Тошнота сворачивается под ним.

Косме качает головой и продолжает говорить вполголоса:

— Это бессмысленно. Совершенно бессмысленно. Наверное, это ошибка.

Тыльной стороной ладони она вытирает слезы.

— Косме.

— Это не можешь быть ты. Не может быть. Носитель должен быть…

— Косме!

Она замолкает и изучает меня: мое лицо, мои руки и особенно мой живот. Я вижу тот самый момент, когда она приходит в себя. Проблеск ужаса, сменяющийся привычной вуалью спокойствия.

— Могу я быть свободна? — Ее лицо спокойно, а вот голос все еще напряжен.

— Нет, — я делаю шаг к ней. — Косме, никто не должен знать об этом.

— Разумеется. Хорошая горничная всегда благоразумна.

— Да, конечно. — Я улыбаюсь без тени веселья. Надеюсь, это достойное повторение улыбки, которую использовала Алодия для демонстрации преимущества. — Я выражусь яснее. Не так давно один человек — опытный воин — узнал о камне, который я ношу. Через мгновение Химена убила его при помощи заколки.

Я чувствую, как моя улыбка становится еще более опасной. Это больше не улыбка моей сестры, а моя собственная, потому что мне все-таки удалось похвастаться своей няней.

Я не отпускаю горничную, пока не убеждаюсь, что вижу в ее глазах понимание.

Я не говорю Химене о своем разговоре с Косме. Хоть у меня и нет никакой привязанности к служанке, но видеть ее мертвой мне бы не хотелось. Но все-таки она так бурно отреагировала, обнаружив камень. Мне нужно кому-то рассказать об этом. Может быть, отцу Никандро. Я решаю завтра же разыскать его.

Мы начинаем наш вечерний церемониал. Химена приносит мне бокал охлажденного вина и свечу на туалетный столик, потом распускает мои волосы, пока я читаю Священный текст. Лирическая красота языка и истина, содержащаяся в словах, обычно подготавливают меня ко сну. Но не сегодня. Текст закручивается на странице, превращаясь в темные, пронзительные глаза. Глаза Алехандро. Я вспоминаю, как он смотрел на меня во время заседания Совета, как черты его лица смягчались, когда он изучал меня. Аринья тоже это заметила.

Я закрываю Священный текст.

— Химена.

— Да, солнышко?

— Я хочу хорошо выглядеть. Сегодня.

Я замечаю в зеркале ее улыбку.

— Думаешь, он сегодня может зайти?

— Возможно.

Я не думаю, что он придет. Но я боюсь это сказать. Как будто если я это скажу, этого точно не произойдет, и тогда она узнает, как я разочарована.

— Что ж, тогда на всякий случай. — Она нежно гладит большим пальцем мой подбородок.

Распущенные волнистые волосы падают ниже талии. Химена собирает волосы со лба и небрежно закалывает их жемчужным гребнем. Так мое лицо выглядит более вытянутым, более худым, а глаза вдруг становятся заметными. Няня добавляет немного кармина на губы. Берет сурьму, но откладывает.