Разговор в «Соборе» - Льоса Марио Варгас - Страница 79

Она замолчала, потому что в руках Перикито вспыхнула первая радуга, уставилась, открыв рот, на фотографа, деловито снимавшего бар, танцплощадку, микрофон.

— Ну, зачем это? — недовольно сказала она. — Бесеррита же мне поклялся, что меня даже не упомянут.

— Затем, что надо показать одно из мест, где убитая работала, а ваше имя мы не назовем, — сказал Сантьяго. — Мне бы очень хотелось узнать что-нибудь из ее личной жизни. Какое-нибудь происшествие, забавный случай, в этом роде.

— Я ж вам сказала, почти ничего не знаю. — Пакета продолжала следить взглядом за Перикито. — Во всяком случае, не больше того, что всему городу известно. Много лет назад была довольно знаменита, выступала в «Амбесси», жила сами знаете с кем. Ну, этого, впрочем, вы не напечатаете.

— Это почему же? — засмеялся Перикито. — У нас ведь теперь в президентах не Одрия, а Мануэл Прадо, а «Кроника» наша принадлежит его же семейству. Так что можем писать все, что захочется.

— Я тоже думал, что можем, Карлитос, — сказал Сантьяго. — И в первой статье написал: «Зверское убийство бывшей любовницы Кайо Бермудеса».

— А я думаю, Савалита, что вы слегка рехнулись, — зарычал Бесеррита, злобно перебирая листки. — Ладно, теперь узнаем, что думает начальство.

— Лучше бы так: «Звезда фарандолы зарезана» — это вызовет больший интерес, — сказал Ариспе. — Кроме того, так считают наверху.

— Она была на содержании у этого мерзавца или нет? — сказал Бесеррита. — А если была и если этого мерзавца духа нет не только в правительстве, но и вообще в стране, почему ж нельзя?

— А потому, сударь, что директорат не велит, — сказал Ариспе.

— Вот этот довод сокрушительный, — сказал Бесеррита. — Ну-ка, выправьте статью: всюду, где «бывшая любовница Кайо Бермудеса», поставьте «бывшая королева фарандолы».

— А потом Бермудес ее бросил, убежал за границу, это было в последние дни Одрии. — Пакета моргнула от очередной вспышки. — Помните, когда началась эта заварушка в Арекипе? Она вернулась на эстраду, но была уже совсем не та, что раньше. И голос не тот, и вообще. Стала пить, пыталась однажды с собой покончить. Устроиться надолго нигде не могла. Плохи были ее дела.

— И за все то время, что ты его возил, у него не было бабы? — говорит Сантьяго. — Ну, значит, он педераст.

— Как жила? — сказала Пакета. — Я ж говорю: плохо жила. Пила, любовники ее бросали, денег никогда не было. Мне ее стало жалко, вот и заключила с ней контракт, месяца два она тут работала, нет, меньше. Гостям она не нравилась. Песенки вышли из моды. Она попыталась было угнаться, сменить репертуар, но новые ритмы ей не давались.

— Любовниц не было, а бабы были, — говорит Амбросио. — «Курочки».

— Ну, а с наркотиками, сеньора, как обстояли дела? — сказал Сантьяго.

— С чем? — изумленно переспросила Пакета. — С наркотиками?

— Он ходил в бордели, — говорит Амбросио, — я его сто раз возил. К Ивонне, к этой. Очень часто ездили.

— Но ведь и у вас, сеньора, были неприятности по этой части, — сказал Сантьяго, — и вас задерживали вместе с убитой. Благодаря стараниям сеньора Бесерры в газеты ничего не просочилось. Как же вы не помните?

Мгновенная судорога передернула мясистое лицо, толстые неподвижные ресницы затрепетали от негодования, но сейчас же припоминающая улыбка упрямо вернулась на место, смягчая ее черты. Пакета чуть сощурилась, как бы проникая внутренним взором в прошлое и отыскивая там среди прочего этот пустяковый случай: ах, вот вы про что, да-да.

— Да и Лудовико, помните, я вам про него рассказывал? Это он меня подбил уехать в Пукальпу и стал шофером дона Кайо, так он тоже часто возил его в бордель, — говорит Амбросио. — Так что нет, ниньо, не педераст он.

— Никаких наркотиков, никаких наркотиков не было, а было недоразумение, которое сразу же разъяснилось, — сказала Пакета. — Полиция арестовала тут одного, появлялся тут время от времени, он, кажется, подторговывал кокаином, ну, а нас с нею пригласили как свидетелей. Мы ничего не знали, и нас сразу же отпустили.

— С кем она виделась, общалась, водила знакомство? — сказал Сантьяго.

— То есть кто любовник? — показала неровные зубы, Савалита, сверкнула глазами. — Да у нее их знаете сколько.

— Имена можете не называть, — сказал Сантьяго. — Что это были за люди, из какой среды?

— Крутила романы, но в подробности меня не посвящала, мы подругами не были, — сказала Пакета. — Я знаю то, что все знают: распутную жизнь вела, вот и все.

— А родня у нее какая-нибудь осталась? — сказал Сантьяго. — Или близкая подруга? Кто бы нам помог разобраться?

— Нет, кажется, родни не было, — сказала Пакета. — Сама-то говорила, что она из Перу, но многие считали ее иностранкой. Ходили слухи, что перуанский паспорт ей выправил сами знаете кто.

— Еще сеньор Бесерра просил какие-нибудь фотографии, когда она здесь пела, — сказал Сантьяго.

— Фотографии я вам дам, с одним условием: вы уж, пожалуйста, не упоминайте меня, не впутывайте в это дело, — сказала Пакета. — Договорились? Бесеррита мне обещал.

— Обещанное — свято, сеньора, — сказал Сантьяго. — Теперь последнее, и я вас оставлю в покое. Кто бы все-таки мог бы нам о ней рассказать?

— Когда она перестала у меня петь, я ее больше вообще не видела. — Пакета вздохнула и вдруг с таинственно-доверительным видом сказала: — Однако кое-что слышала. Поговаривали, что она пошла в заведение, сами понимаете какое. Ручаться не могу. Знаю, что жила вместе с одной женщиной, а та работала у француженки.

— У Ивонны? — сказал Сантьяго.

— Вот ее-то как раз можете назвать, — засмеялась Пакета, и всю сладость в ее голосе затопила прорвавшаяся ненависть. — Назовите, пусть полиция ее притянет, она ох как много знает.

— А как звали ту женщину, вместе с которой она жила? — сказал Сантьяго.

— Кета? — говорит Амбросио, а через минуту ошеломленно повторяет: — Неужто Кета?

— Если узнают, что я вам сказала, как ее зовут, они меня уничтожат, француженка — мой самый злейший враг. Как крестили — не знаю, а имя она себе взяла — Кета.

— Ты никогда ее не видел? — говорит Сантьяго. — И от Бермудеса никогда не слышал?

— Они жили вместе, и чего только про них не говорили, — взмахнула ресницами Пакета. — Они вроде бы не только дружили. Наверно, это вранье.

— Не видел и не слышал, ниньо, — говорит Амбросио. — Стал бы дон Кайо рассказывать своему шоферу, с кем он путается.

Они вышли, и туманный влажный полумрак Порвенира охватил их. Дарио, склонясь к рулю, клевал носом. Когда он включил зажигание, с тротуара донесся сердитый лай.

— Смотри-ка, все забыла: и про марафет, и про то, что ее арестовали вместе с Музой, — засмеялся Перикито. — Ах, паскудная баба.

— Да она рада до смерти, что Музу пришили, она ее ненавидит и даже скрыть это не может, — сказал Сантьяго. — Заметил, Перикито? И пила, и голос потеряла, и по рукам пошла.

— Но ты много вытянул из Пакеты, — сказал фоторепортер. — Грех жаловаться.

— Да ну, какой там много, — сказал Бесеррита. — Копайте, копайте. Докапывайтесь.

Это были беспокойные и напряженные дни, Савалита, думает он, ты ожил, заинтересовался, увлекся, ты без устали колесил по городу, собирая сведения в кабаре, радиостудиях, пансионах, публичных домах, ты терся среди разнообразной фауны ночного города.

— Муза — нехорошо, — сказал Бесеррита. — Надо ее окрестить заново. Вот, к примеру: «По следам Ночной Бабочки».

Ты писал длинные репортажи, сочинял заголовки и подписи к фотографиям и все больше увлекался этим. Бесеррита пробегал их, брезгливо морщась, правил грозным красным карандашом, придумывал «шапки»: «Новые данные о богемной жизни Ночной Бабочки, убитой на Хесус-Мария»; «Была ли Муза женщиной с темным прошлым?»; «Журналисты „Кроники“ обнаружили новую участницу преступления, ужаснувшего Лиму»; «От начала артистической карьеры — к кровавому концу?»; «Ночная Бабочка скатилась к самому низкому распутству, утверждает владелица кабаре, где была спета последняя песенка Музы»; «Не наркотики ли лишили ее голоса?»