Минус Финляндия - Семенов Андрей Вячеславович - Страница 11

Каждая страна-агрессор, захватившая другое государство, имела безусловное право развешивать свои флаги в этой стране. Так и произошло в Норвегии. Немцы вывесили красные флаги со свастикой над правительственными учреждениями. Каждая страна-оккупант имела полное право контролировать в оккупированном государстве общественную жизнь, военные и экономические вопросы, не говоря уже о политике. И немецкие комиссары контролировали деятельность правительства Квислинга и норвежских общественных институтов.

Разумеется, нашлись недовольные, причем немало — несколько тысяч. Так что из того?

В любом государстве, во все времена и при любом строе всегда были, есть и будут люди, недовольные существующим положением вещей. Обсыпь их золотом — скажут, что оно не той пробы, и будут снова недовольны. Стоит только удовлетворить одних, как моментально станут недовольными другие и третьи. Почему это им все, а нам ничего?! В результате количество недовольных только увеличится. В условиях существующей объективной реальности, то есть земной атмосферы и всемирного тяготения, а не Царствия Небесного, удовлетворить запросы и претензии всех и каждого не представляется возможным. Более того, в государстве все могут быть недовольны сегодняшней жизнью и своим положением в обществе. Государство вообще может состоять из одних недовольных, но от этого оно не рассыплется. Каждый гражданин такого государства будет недоволен соседями, правительством, начальником, зарплатой, но государство будет благополучно существовать и дальше даже при условии полного недовольства всех своих граждан.

Да, конечно, в том, что твое государство от кого-то зависит, приятного мало. Но Норвегия в 1940 году была перед выбором. Либо ее захватят англичане, либо она ляжет под Гитлера. Норвежцы решили, что немцы им все-таки ближе. Вся фашистская идеология строилась на расовой теории деления людей на арийцев и недочеловеков. Арийцы должны были стяжать себе власть над миром, а всем остальным, кому позволят остаться в живых, надлежало превратиться в илотов. Эта примитивная идеология определяла и внешнюю политику гитлеровской Германии — такую же бесхитростную. Государства, населенные недочеловеками, зачислялись в разряд врагов и подлежали захвату, а население — порабощению в пользу немцев. Славянские народы были отнесены именно к унтерменшам, а посему захваченной Польше было отказано в праве на собственную государственность. Часть Польши, отошедшая к Германии, была превращена в генерал-губернаторство с немецкой администрацией, государственным языком на этой территории стал немецкий, а преподавание на родном польском велось только до четвертого класса.

Норвежцам было с чем сравнивать свое собственное положение. Гитлер объявил норвежский народ родственным немецкому. А разве можно некрасиво поступать с родственниками? Норвегии и Дании оставили прежнее государственное устройство и общественные организации, не противоречащие нацистскому режиму. Что до того, если большая часть этих организаций была явно нацистского толка? Нацизм был популярен в Норвегии еще до вторжения Гитлера, а национал-социалистическая партия Норвегии являлась одной из самых влиятельных в стране. Норвегия ждала Гитлера, и он пришел. Не мог не прийти.

Штейн все это знал очень хорошо. Он понимал, что несколько десятков либерально настроенных деятелей науки и культуры, которые фрондировали по отношению к Гитлеру, — это не те люди, которых можно поднять в атаку. Одно дело — витийствовать в гостиных, другое — с риском для жизни действовать оружием на поле боя. Все эти свободно мыслящие адвокаты, учителя, врачи и инженеры — суть безобидные для гитлеровского режима болтуны и не более того. Норвежское движение Сопротивления в действительности существовало лишь в оптимистичных отчетах Штейна. Американская администрация давала оценку боевой мощи Движения лишь с его слов. Получив от Даллеса задание курировать движение Сопротивления и обнаружив полную неготовность и нежелание норвежцев выступать против Гитлера, Штейн стал втирать очки Даллесу фантастическими отчетами со списками вымышленных участников подполья. Даллес, очарованный ловким очковтирательством Олега Николаевича, невольно дезориентировал президента Рузвельта. Политики и военные, сидящие по ту сторону океана, действительно могли посчитать, что за последний год в Норвегии создано сильное и разветвленное антифашистское подполье. На существование этого подполья выделялись деньги, для его усиления переправлялось оружие. Теперь от этого подполья требовали реальных дел для подтверждения своего существования и оправдания расходов.

Еще раз тщательно все проанализировав, подсчитав наличные силы и трезво оценив обстановку, Штейн принял решение произвести атаку, захват и удержание порта в Тронхейме в одиночку.

Один он не привлечет ничьего внимания. Один он ни в ком не вызовет подозрения. Один он незамеченным займет удобную позицию для атаки. В конце концов никто преждевременно не проболтается о готовящемся штурме порта, потому что, кроме него, о нем никто не будет знать.

VII

9 июня 1943 года.

Подполковник Конрад фон Гетц попал в число тех избранных, кому фюрер германской нации пожелал вручить награду лично. Восьми героям было приказано еще затемно прибыть на аэродром Темпельхоф, куда за ними прибудет самолет из ставки фюрера. В назначенный час возле аэродромного контрольно-диспетчерского пункта собрались эти люди в парадной форме. Они не без любопытства посматривали друг на друга, не решаясь нарушить торжественность предстоящего момента мимолетным разговором. Конрад осмотрел своих сегодняшних спутников — фрегаттен-капитан из кригсмарине, три пехотных офицера, один офицер-танкист и гауптшарфюрер из диверсионных частей СС. Самым старшим по званию был генерал из штаба Манштейна. Все они за доблестную службу Рейху награждались Рыцарскими Железными крестами и с вожделением поглядывали на тот, который висел на ленте поверх форменного галстука фон Гетца. Свой крест фон Гетц заслужил давно, около двух лет назад, еще за Смоленское сражение. Сегодня фюрер вручит ему дубовые листья к кресту за бои за Сталинград и за побег из русского плена.

Видя друг друга впервые, военные, приглашенные на аудиенцию к фюреру, держались сдержанно, пожалуй, даже скованно. Никто не обратился к другому ни с одним вопросом, все только покуривали и тайком изредка поглядывали на часы в ожидании вылета. Никто не хотел растрачивать лелеемое в душе предвкушение на обычные разговоры.

Около шести утра мимо них прошли три пилота в летных комбинезонах со шлемофонами в руках. Они открыли пассажирский «юнкере», стоящий метрах в шестидесяти, и залезли внутрь. Через пару минут, чихнув дымом, на холостом ходу загудели три двигателя самолета. Еще через несколько минут к группе награжденных подошел дежурный по аэродрому и сказал, что именно этот самолет доставит их в Растенбург. Там их встретит офицер из ставки.

К удивлению фон Гетца, салон самолета не блистал изящной отделкой. Не было ни кожаных сидений, ни лакированных накладок и подлокотников из дорогах древесных пород. Обычный пассажирский борт, на которых фон Гетцу приходилось летать много раз. До Растенбурга от Берлина было около шести часов лета с одной дозаправкой на промежуточном аэродроме. Не желая разговаривать ни с кем из попутчиков, подполковник все шесть часов провел в воспоминаниях о последних неделях своей жизни.

Сегодня был сорок четвертый день после его побега из плена.

Он поступил так, как на его месте должен был поступить каждый немецкий офицер, оказавшийся в плену, — убил русского летчика и на его самолете перелетел линию фронта, приземлившись под Смоленском. Эти места он помнил еще с осени сорок первого и свободно ориентировался здесь по памяти, без всяких карт. С аэродрома, на который он приземлился, его вместе с захваченными документами передали в вышестоящий штаб. Фон Гетц обрадовался было, что сможет тут встретить старых товарищей или знакомых, но радость его была преждевременной. Его передали в контрразведку, где и начались настоящие мытарства.