Минус Финляндия - Семенов Андрей Вячеславович - Страница 18

Головин отчеркнул фамилию Лизина красным карандашом и поставил на поле слева вопросительный знак. Затем, дважды перечитав из доклада полковника Алешина, что Лизин к рюкзаку не прикасался и целостности его не нарушал, перечеркнул этот вопросительный знак.

«Пусть живет, — подумал Филипп Ильич. — Пусть живет лейтенант. Молодец, что не полез в рюкзак. Правильно поступил. А вот смершевец оказался полюбопытней. Майор по гэбэшной привычке всюду совать свой нос в Колин рюкзачок таки заглянул. И, видать, как-то неаккуратно заглянул. Глянул так, что энкавэдэшные дружки его с собой в Москву потянули. Остался теперь Карельский фронт без старшего оперативного уполномоченного Смерш. Осиротел».

Не закрывая папки с рапортом, Головин повернулся к портрету Сталина.

— Интэрэсно паслющать, щто думаэт па этаму поводу таварищ Сталин? — подделывая акцент, спросил он любимого вождя и тут же ответил в знакомой манере: — Ви и сами прэкрасно все панимаэтэ, таварищ Галявин. Ви ужэ и сами давно разабралыс. Далажытэ ваши саабраженыя по данному вапросу.

«Что ж тут соображать-то? — усмехнулся Головин. — Задачка для второклассников. Штейн где-то накопал научные материалы по атомной тематике. Созданием атомной бомбы всерьез занимаются только два человека в мире — Роберт Оппенгеймер в Лос-Аламосе и Лаврентий Берия в Советском Союзе. Оба этих человека были бы очень благодарны Штейну за эти документы. Штейн предпочел не отправлять их за океан, а предоставил советской стороне. Причем не по линии НКВД, который взял его под свое покровительство, а по линии Генерального штаба.

Значит, Штейн продолжает считать себя кадровым сотрудником ГРУ, а не НКВД. Он пришел к резиденту ГРУ в Стокгольме капитану Саранцеву и вручил ему килограммы бумаги, исписанной формулами. Вручил и объяснил значение этих бумаг для советского командования. Капитан Саранцев, он же Тиму Неминен, как исполнительный офицер, немедленно доложил по команде и о документах и о визите Штейна. По команде — то есть мне лично. После этого Штейн снова растворился в тумане, и нет у меня ни наличных сил, ни времени, чтобы искать его по всей Северной Европе. А Коля получил задание вернуться вместе с документами на нашу сторону как можно скорее.

Можно сделать вывод о том, что документам этим цены еще не придумали. Для добычи таких документов годами выращивают добрую сотню агентов, натаскивая их второстепенными заданиями на конкретную цель. И не жалко, если при добыче такого добра сгорит девяносто девять процентов из него, если сотый все-таки принесет добычу. Этот единственный из сотни оправдает все расходы государства на обучение всех остальных агентов. За такой материал дают Героя, имя которого вносят в секретные учебники по разведподготовке.

Для перехода на нашу сторону капитану Саранцеву был обозначен участок обороны в полосе Тридцать второй армии. Начальники разведотделов этой армии и Карельского фронта были ориентированы на обеспечение его перехода, теплый прием и немедленную переправку документов в Москву.

Документы должны были попасть на стол к нему, Головину, и тогда бы Филипп Ильич с гордостью за свою работу доложил их маршалу Василевскому. Тогда зачет за проделанную работу был бы поставлен военной разведке, а не политической. Вместо этого, после перехода линии фронта, Саранцев был „отфильтрован“ дивизионным Смершем, о его прибытии оповестили центральный аппарат НКВД СССР, энкавэдэшники опрометью бросились на Карельский фронт, сграбастали Колю с его рюкзачком и привезли… в Москву… к Рукомойникову! К кому же еще? Не к Берии же».

Филиппу Ильичу стало неприятно, что Рукомойников снова перешел ему дорогу. Не для него Штейн добывал документы, а для ГРУ. Некрасиво поступил Павел Сергеевич, записывая в свой актив удачу военной разведки.

Головин снял трубку телефонного аппарата и набрал пятизначный номер.

— Рукомойников слушает, — раздался в трубке приятный, хорошо поставленный баритон.

— Павел Сергеевич?

— Он самый, — довольно подтвердила трубка.

— Что ж вы, товарищ комиссар государственной безопасности, делаете? — пошел в наступление Головин.

— Много чего, — уклонился от прямого ответа Рукомойников. — Служебных обязанностей очень много, а отчет о выполнении я даю исключительно Лаврентию Павловичу.

— Ты мне тут не юли! — наливался яростью Головин.

— Батюшки! — забеспокоился голос в трубке. — Филипп Ильич! Никак случилось чего? Интересно знать, кому это удалось вас вывести из себя?

— Тебе, стервец ты эдакий!

— Помилуйте, Филипп Ильич, я всегда к вам…

— Где мой агент и документы, которые он нес?

— Виноват, Филипп Ильич, — смутился Рукомойников. — Вы сейчас о ком говорите?

— Паша, не зли меня. Не зли меня, Паша, по-хорошему тебя предупреждаю. Где Саранцев, которого ты, подлец, через свой вонючий Смерш у меня перехватил?!

— Да что вы такое говорите, товарищ генерал? Не подслушал бы нас Абакумов. Обидится ведь, что вы его Смерш этак ругаете.

— Паша, я сейчас приеду к вам на Лубянку и надеру тебе уши прямо в твоем кабинете!

— Ой! Боюсь, боюсь, боюсь, — хохотнул голос в трубке.

— Мерзавец! Где мой агент, я тебя спрашиваю?!

Рукомойников не отвечал, обдумывал ответ, а после небольшой паузы сказал как ни в чем не бывало:

— Видит Бог, Филипп Ильич, я не понимаю, о ком ты говоришь.

От такой откровенной наглости Головин сжал трубку так, что она стала жалобно потрескивать, готовая рассыпаться под нажатием могучей руки.

— «В ночь с 27-го на 28-е мая с. г. около ноля часов на участке обороны…» — начал он цитировать рапорт.

— Прекрасно знаю! — обрадовался Рукомойников. — Тиму Неминен две недели назад сидел в моем кабинете аккурат напротив меня и пил вкусный чай с лимоном. Только ты-то тут при чем?

Головин аж задохнулся.

— Ну, ты наглец!..

— Ха-ха. На том стоим, Филипп Ильич. Работать надо уметь, а не отвлекать занятых людей от дел своими ненужными звонками.

— Я с вами, товарищ комиссар государственной безопасности в другом месте поговорю, — ярился Головин и, не выдержав, врезал в лоб: — Верни мне Саранцева, сука!

— Гм, гм, — прокашлялся Рукомойников. — Так вот ты о чем. Так вот, дорогой ты мой товарищ генерал… Ни о каком таком Саранцеве мне ничего неизвестно.

— Как неизвестно? Ты его у меня с Карельского фронта украл. Сам признался, что чаи с ним гонял в своем кабинете, и теперь ты мне тут…

— Успокойся, Филипп Ильич, — принялся урезонивать Головина глумливый чекист. — Я этих ваших гэрэушных дел и кличек не знаю и знать не хочу. Я действительно пригласил Тиму Неминена к себе в кабинет, даже самолет за ним посылал, чтоб дорогу не перепутал. Только при чем тут Саранцев?

— Капитан Красной армии Саранцев! — уточнил Головин.

— Ну, тем более, капитан армии Саранцев. Не знаю я никакого Саранцева.

— Да как же ты, наглец?..

Рукомойников не дал Головину окончить.

— А если ты хочешь поговорить о майоре государственной безопасности Осипове Николае Федоровиче, то это я могу. К такому разговору я готов.

— О ко-о-ом?!

— О майоре государственной безопасности Осипове Николае Федоровиче. Приказ о присвоении специального звания был подписан Лаврентием Павловичем двадцать восьмого мая сего года и никем не отменялся.

— Сука ты! — Головин плюнул в трубку и повесил ее на рычаг.

Не успел он осознать, что мерзавец Рукомойников не только украл у него документы особой важности, но и перевербовал хорошего агента, как телефон ожил.

Генерал, еще не отошедший от разговора, подумал, что Рукомойников хочет ему что-то объяснить, поднял трубку и сказал в нее спокойно и ровно:

— Если ты, подлец, еще раз появишься на моем горизонте или даже просто посмеешь мне позвонить, то твой обезображенный труп найдут где-нибудь в Голландии или Дании и спишут на зверства фашистского режима. Ты меня хорошо понял?

— Вас понял. Спасибо, что предупредили. Впредь буду поосторожней, — отозвалась трубка голосом совсем не рукомойниковским. — А теперь, Филипп Ильич, послушай меня и ответь, насколько хорошо ты меня понял.