Минус Финляндия - Семенов Андрей Вячеславович - Страница 64

— И под русской оккупацией вы тоже не жили?

— Нет, господин маршал, — заверил Коля. — Я уехал из Петсамо в ноябре тридцать девятого года, еще до начала Зимней войны.

— Следовательно, вы никогда не встречались с русскими лицом к лицу?

— Никогда, господин маршал.

— И по-русски, вероятно, вы тоже не понимаете?

— Ни слова, — подтвердил Коля, глядя на маршала самыми честными глазами.

— Я так и думал, — удовлетворенно кивнул Маннергейм. — А вас ничего не смущает в нашей беседе?

— Никак нет, господин маршал, ничего. Вы спрашиваете, я — отвечаю.

— Верно, — снова удовлетворенно кивнул Маннергейм. — Только… Только вы так увлеклись собственным рассказом, что не заметили того, что вопрос про Стокгольм я задал вам по-русски, а вы мне на русском же и ответили. И сейчас мы с вами именно на нем и беседуем. На великом и могучем языке Пушкина и Толстого. Вы не находите?

В молчании прошло минуты три.

Маршал молча смотрел на своего коменданта и не находил в нем ни растерянности, ни даже смущения. Будто так и должно было быть. Комендантом личной резиденции главнокомандующего непременно должен служить иностранный агент.

«Стойко держится, — отметил про себя Маннергейм. — Видно, что его тщательно подбирали, а потом долго готовили, прежде чем подкинуть мне».

Коля молчал, хотя ему было что сказать. Он три недели ждал, пока его разоблачит маршал, но, соблюдая воинскую вежливость и армейскую субординацию, ждал, пока тот заговорит первым.

— Так-так-так, молодой человек, — Маннергейм прервал наконец затянувшееся молчание. — Как же это вы так прокололись?

— Ничего я не прокололся. Вы со мной по-русски, и я с вами по-русски.

— Прекратите, молодой человек, — шутливо погрозил пальцем Маннергейм. — Вы — русский шпион. Это можно считать доказанным.

Ответ удивил Маннергейма:

— Ну и что, что шпион? — спросил Тиму Неминен с таким видом, будто бы он не разоблаченный агент вражеской разведки, а всего лишь кавалер, застигнутый в чужом будуаре. — Меня специально и направили к вам, чтобы вы меня разоблачили.

— Зачем?!

— Сейчас… — с этими словами Тиму расстегнул китель, надорвал подкладку и вытащил простой конверт без наклеенных марок и сургучных печатей. Он даже не был надписан. Обыкновенный, ничем не примечательный конверт из серой бумаги.

— Что это? От кого? — спросил Маннергейм.

— Не знаю, — пожал плечами Тиму. — Когда меня к вам посылали, приказали вам передать. Мое дело маленькое. Мне приказали — я передал.

Маршал вскрыл конверт достал оттуда сложенный вдвое лист бумаги, развернул его и прочитал:

XXXII

Письмо было написано от руки красным карандашом. Больше в нем ничего не было. Ни штампа, ни исходящего номера, ни имени человека, его написавшего. Только три буквы: «И. Ст.».

— Что это? — спросил Маннергейм, три раза перечитав письмо.

— Не знаю, — пожал плечами Тиму. — Письмо не мне, а вам.

— От кого?

— Не знаю.

— Откуда у вас это письмо?

— Мне его вручил для передачи вам генерал Головин.

— Кто такой этот Головин?

— Начальник управления ГРУ. Человек Василевского. Готовит доклады для Сталина по вопросам Великобритании и Скандинавских стран.

— Откуда у Головина такое письмо?

— Какое «такое»? Я не знаю, от кого это письмо и что в нем написано. Головин поставил мне задачу — войти в ваше окружение и вручить письмо вам лично и без свидетелей. Приказ я выполнил. Письмо у вас.

— Какое еще у вас задание?

— Если вы даете положительный ответ на это письмо, то я обязан обеспечить безопасную проводку людей, которых вы укажете, на советскую сторону.

Маннергейм вернулся за свой стол, сел и, не обращая внимания на советского агента, стоявшего посреди кабинета, стал думать о письме, которое только что прочитал.

«Письмо от Сталина, — думал маршал. — Неминен утверждает, что не знает содержимого письма, и это похоже на правду. Советский генерал Головин, отправивший этого агента ко мне, скорее всего, тоже не читал письма, хотя наверняка знает его суть. А может, и нет никакого генерала Головина? Может… Может, и нет. Тогда это письмо — провокация Гиммлера? Нет, не похоже. Слишком тонко для немцев. Выследить Луукканена в Стокгольме, допустим, им бы не составило труда Калле большую часть времени проводит в немецком посольстве. Но подсаживать своего агента к нему в купе, провоцировать крупный проигрыш и потом, шантажируя генерала, внедрять своего агента в мое окружение… Это слишком сложно. Немцы имеют свой собственный комиссариат в соседнем здании. Их представители присутствуют на совещаниях, проводимых мною. Немцам было бы проще начинать внедрение нужного человека здесь, в Миккели, а не заводить невод за тысячу километров от моей резиденции. Кроме того, готовя провокацию с выходом Финляндии из войны, в качестве контрагента логичнее было бы подставить англичан. После Зимней войны отношения с Советским Союзом находились ниже точки замерзания, тогда как связи с Британией становились все теснее и в торговых, и в политических вопросах».

Маннергейм поднял глаза от стола, посмотрел на своего коменданта, но тот продолжал стоять с самым индифферентным видом, будто и не он доставил письмо от главы враждебного государства. Ничего не прочитав на Колином лице, Маннергейм вернулся к своим размышлениям.

«Очень легко проверить, немецкий он шпион или нет. Достаточно вызвать сюда начальника контрразведки и поручить молодого человека его дальнейшим заботам. Если через день его здоровьем начнет интересоваться немецкий комиссар, то вопрос можно считать решенным. Это — человек Гиммлера. Но если он и в самом деле русский? — маршал снова посмотрел на Колю, но тот стоял как ни в чем ни бывало, спокойно ожидая решения маршала. — Нет. Он не русский. Слишком хорошо говорит по-фински, даже примешивает лапландские слова. Он финн. Несомненно, финн или карел, причем родом именно из Петсамо. У немцев в том районе расквартирована Двадцатая армия. Можно предположить, что они через армейскую разведку или органы гестапо завербовали местного жителя… Черт! Это слишком сложно для них! Сложно и долго, а потому невозможно. Если я выдам его контрразведке, то делу будет дан официальный ход. Тот, кто его послал ко мне, сразу это узнает, и второго такого письма мне уже никто не передаст. А если этот парень русский, то…»