Минус Финляндия - Семенов Андрей Вячеславович - Страница 66

— Мне нравится ваша идея, Вальтер. Но как быть, если Маннергейм не клюнет на вашу удочку?

— А вы бы на его месте не клюнули?

— Я — другое дело. Я служу фюреру и Рейху.

Маршал нажал на кнопку. Воспроизведение смолкло.

— Что это? — Маннергейм глазами показал на диктофон.

— Это запись переговоров Гиммлера с Шелленбергом, снятая с телефона германского посольства в Стокгольме.

— Откуда у вас эта запись?

— Извините, господин маршал, я не могу раскрывать свои источники информации.

— Это очень серьезный разговор, — Маннергейм снова показал глазами на диктофон. — У вас есть источники в германском посольстве в Стокгольме?

— У меня есть такие источники, — подтвердил Штейн. — Получив запись этого разговора, мои друзья уполномочили меня ознакомить вас с его содержанием и предостеречь от возможных ошибок, которые могут оказаться роковыми.

— Благодарю вас. Надеюсь, вы подарите мне пленку вместе с диктофоном?

Проговорив с маршалом еще более двух часов, Штейн вышел из резиденции, не замечая крутившегося возле дверей коменданта, сел в приготовленный для него автомобиль и убыл на вокзал.

После разговора со Штейном, оставшись один, Маннергейм долгое время молча смотрел на оставленный на столе диктофон, не включая воспроизведение.

«Вот и третье действующее лицо — Штейн, — размышлял он о прошедшей недавно беседе. — Русские и немцы уже себя проявили. Наступило время выхода на сцену англосаксов. Интересно, заявят ли о себе французы?»

Вызвав к себе своего помощника генерала Луукканена, он сказал ему:

— Калле, подавайте рапорт об отставке.

XXXIII

24 января 1944 года.

Карельский фронт, участок 32-й армии.

До вчерашнего дня старшему лейтенанту Лизину необыкновенно везло по службе. Просто невероятно везло. Путь от рядового красноармейца до старшего лейтенанта, командира роты, был пройден им за каких-то четыре года. Правда, это были военные годы. Никого такой стремительный карьерный взлет не удивлял, но все равно старший лейтенант был доволен жизнью и на судьбу не роптал. Участок фронта, который занимала вверенная ему рота, был стабильный, никакого наступления ни в ту, ни в другую сторону не ожидалось. Обе враждующие армии уже третий год усиливали свою оборону, все глубже зарываясь в землю и все толще накатывая перекрытия блиндажей.

Жизнь текла спокойно и размеренно, насколько это вообще возможно на фронте. Дважды в сутки Лизин инструктировал боевое охранение и принимал доклады от наблюдателей, раз в сутки ходил на совещания к комбату, после которого проводил точно такое же совещание со своими командирами взводов и отделений. Два раза в неделю он присутствовал на политбеседах и три раза в день принимал пищу, на службу не напрашивался, от службы не бегал, ордена не выпрашивал. Словом, вел нормальный образ жизни боевого офицера-фронтовика.

Все испортилось вчера после обеда, когда позвонил комбат и сообщил, что сейчас явится к нему с проверкой, так как давно не был в его роте. Прибыв, комбат повел себя не так, как обычно. Он не стал расспрашивать наблюдателей, не стал выслушивать доклады об обстановке от командиров взводов, ни о чем не спросил самого Лизина, зато тщательно и придирчиво осмотрел все ротные блиндажи и землянки, проверил кухонное хозяйство, подробно выяснил, достается ли солдатам полная раскладка продуктов, как часто они едят горячую пищу и нет ли у них каких жалоб и заявлений.

Лизин не успел удивиться такой отеческой заботе старшего начальника о подчиненных ему бойцах, как в роту прибыл командир полка вместе с начальником штаба и заместителем по тылу. Своим появлением командирский триумвират удивил Лизина еще сильнее. Мельком бросив цепкий начальственный взор на ротное хозяйство, командир пачка принялся материть комбата за то, что данная рота его батальона имеет самые худшие бытовые условия на всем Карельском фронте.

— Ну и что, что фронт?! Ну и что, что война?! — возмущался комполка. — Это же наши, советские люди! Они должны жить и воевать в условиях лучших, нежели у противника Мы — армия-победительница или нет, в конце концов?

Упоминание о советских людях сменило у Лизина удивление на крайнюю степень тревоги. Обычно политработники и вышестоящие командиры давили на «советскость» подчиненных только в том случае, если собирались бросить их на амбразуру.

Если требовалось вот прямо сейчас, немедленно, совершить нечто героическое и из ряда вон выходящее, то старшие товарищи, прежде чем отправить обреченного на верную смерть, спрашивали у него:

— Ведь ты же советский человек?

Получив утвердительный ответ на этот риторический вопрос, они отправляли его к черту в пасть с легким сердцем. Советский же человек, чего его жалеть?

Лизин стал лихорадочно соображать, успеет ли он написать последнее письмо маме и любимой девушке Жене, прежде чем его роту пошлют в атаку на хорошо укрепленные позиции финнов. Уйти в блиндаж, не спросив разрешения начальства, было нельзя, а спрашивать неудобно. Начальство же нисколько не обращало своего внимания на командира роты, а переходило по траншее от позиции к позиции. Командир полка отдавал короткие приказания зампотылу, а тот реагировал на них весьма неожиданным образом.

— Сюда хорошо бы буржуйку поставить, — говорил командир полка. — А то солдаты от этой самодельной трубы и угореть могут.

— Сделаем, товарищ майор, — скупердяй-зампотыл делал отметку в блокнотике.

— И во второй взвод надо бы десяток одеял.

— Выпишем со склада дюжину.

— А во всей роте хорошо бы поменять котелки на новые.

— Может, лучше алюминиевые тарелки выписать на роту, товарищ майор?

— Правильно. Тарелки лучше. Солиднее. И замените шинели на овчинные тулупы.

— Есть заменить на овчинные тулупы, — соглашался зампотыл. — Разрешите еще и валенки у солдат поменять?

— Валенки? — задумался комполка, и взор его уперся в какого-то бойца. — А ну-ка, сынок, поди сюда.

— Рядовой Ситников, — отдавая честь, представился щуплый солдатик.

— Ну-ка, сынок, скинь-ка валенок. К осмотру его.

Солдат снял валенок и передал его командиру полка с явным удивлением.

Командир полка, начальник штаба и зампотыл по очереди с самым глубокомысленным видом слазили внутрь валенка рукой, после чего командир изрек:

— Нет! Валенки мы менять не будем. А вот рукавицы у солдат поизносились. Так ведь, боец?

— Так точно, товарищ полковник, — согласился боец Ситников со старшим начальником, повысив его, майора, в звании аж на две ступеньки.

— Молодец! — похвалил бойца комполка.

Тем временем стемнело. Командир полка не успел засветло окончить осмотр позиций и отдать все необходимые указания по благоустройству солдатского быта, потому что уже в темноте в роту прибыло начальство покрупнее — командир дивизии со своими начальником штаба и зампотылом. Полковник-комдив говорил совсем мало.

Он спрыгнул в траншею, посмотрел вправо-влево от себя и приказал куда-то за спину, не поворачивая головы:

— Саперов сюда.

Через два часа прибывшая саперная рота развернула широкий фронт работ, к ужасу старшего лейтенанта Лизина, демаскируя шумом позиции. Саперы принялись укреплять стенки окопов березовыми жердями и вытачивать ломами и лопатами аккуратные ступени в мерзлой земле, чтобы из траншей удобно было выбираться. Шум стоял такой, что грех было не садануть из миномета, но с финской стороны не прозвучало ни одного выстрела. Если бы в траншеях роты не стоял такой шум и грохот, то бойцы могли бы услышать, что в полукилометре отсюда, на финской стороне, идет точно такой же стук и тарарам.

На ротном КП от нахлынувшего начальства было не протолкнуться. Блиндаж командира роты никак не был приспособлен для длительного пребывания такого количества важных людей. Комбат первый смекнул, что у него есть дела в батальоне, и освободил пространство. После полуночи на КП прибыли начальник штаба и начальник разведки армии. С их прибытием шум в траншее усилился, а у командира полка и его офицеров нашлись дела в подразделениях.