Дарующая жизнь (СИ) - Воронина Тамара - Страница 8

– Не прячу. Я не правил Родагом. Честно.

– А почему ты стал шутом?

– Разве кому-то другому разрешено говорить то, что думается? Разве у кого-то другого есть шанс получить запрещенные книги на целую неделю?

– Ты любишь историю?

Он опустил глаза, и оказалось, что ресницы у него длинные, как у куклы, точно нарисованные. Лоб перечеркнула вертикальная морщинка.

– Пока нет Проводника, я должен тебе сказать… а что сказать, не знаю. Я был уверен, что надежда умерла давным-давно, но я увидел тебя – случайно, мельком – и вдруг понял, что надеюсь. Если ты смогла вернуть надежду шуту, то почему не сможешь всему миру?

– Надежду на что? – почти крикнула Лена. Худая рука снова коснулась ее пальцев.

– Надежда у каждого своя. Я надеюсь… ты постарайся не смеяться, хорошо? Я должен найти себя. Не смейся! Я родился и вырос здесь, помню свою жизнь, родителей, учительницу, приятелей, помню ярмарки, города, деревни, я все помню. Но я не знаю, кто я такой. Для чего я. Зачем. Не смейся!

– Я не смеюсь.

Что уж тут смешного. Ведь для начала стоит понять разницу в терминологии: в мире Лены «найти себя» означает «найти себе применение, дающее полное моральное удовлетворение». Или, например, вытурить из сознания Наполеона вместе с Александром Македонским или кем там еще воображают себя психи. Но шут меньше всего похож на психа. Он сам готов посмеяться над своими словами. И ведь наверняка в первый раз их произносит – даже для себя не формулировал. А в глазах – смятение… смятение в крапинку. Надежда умерла. У кого это было – «надежда – глупое слово»? У Фрая, что ли? Там глупое слово, а здесь вообще умерла…

Лена положила голову на высокую спинку кресла и закрыла глаза. Больше всего на свете ей хотелось заплакать, но не получалось, слез не было, рыдания, что называется, не душили. Даже смятение не обуревало, как шута. В голове удобно расположился вакуум, который, как ему и положено, все вытеснял, и прежде всего связные мысли. Так не бывает. Нет эльфов, нет магии, нет драконов. Храни нас ветер от путешествий по непонятным мирам в еще более непонятном статусе Странницы – Маркус в восторге, шут в настороженности. Не любит Странниц, потому что они равнодушные. Это хорошо. Приятно. Лена тоже не любила равнодушных людей. И ведь случись ей увидеть казнь в своем мире, она точно бы не вмешалась, не из-за равнодушия, тем более не из-за любопытства и даже, возможно, не из трусости. Она просто растерялась бы. Или упала в спасительный обморок. Один раз в жизни она видела массовую драку: толпа вокруг пивного ларька в недавние времена дефицита всего на свете против омоновцев. Или омоновцы против толпы. Тогда у омоновцев только-только появились дубинки, народ иронично называл их «демократизаторами», и вот эти дубинки взлетали над толпой, криков не было, а вот звуки ударов – были, и настолько это было мерзко и страшно, что Лена умудрилась пройти мимо, не видя и не слыша, и вполне благополучно вычистить из памяти этот эпизод. Ей не жалко было озверелую толпу: чего жалеть людей, пускающих в ход кулаки, когда пива не хватило, скорее, она сочувствовала парням в сером камуфляже, ведь, чтоб там не писала «демократическая» пресса, вряд ли им нравилось молотить дубинками по спинам и плечам… Лена ни одного лица не запомнила, потому что у толпы не бывает лиц. И нынешняя, недавняя, восторженно ахающая – тоже лиц не имела. Масса.

Шут молчал, словно боялся ее побеспокоить. А ведь явно хотел поговорить, пока Маркуса нет. Лена заставила себя взглянуть на него.

Шут смотрел на огонь чуть расширившимися глазами и, вряд ли замечая, страдальчески морщился. Именно что «почти» не больно.

– Как тебя зовут?

Он страшно удивился. Безмерно. Почему? Похоже, у них тут вместо «сударя» или «сэра» в ходу обращение по роду деятельности: Маг, Палач, Проводник, но Маркус-то спокойно назвал свое имя, причем Лена даже его не спрашивала.

– Я сказала что-то не то? Вот Проводника зовут Маркус, меня Лена…

– У шутов нет имен.

– Ты родился шутом? Мама с папой тебя никак не называли? Учительница? Девушка, которую ты поцеловал первый раз?

– Тогда я не был шутом. Сейчас у меня нет ни мамы с папой, ни учительницы… Прости. Ты не знаешь нашего мира. Неужели у вас иначе?

– У нас нет шутов.

Он склонил голову набок и едва заметно улыбнулся:

– Нет? Так не бывает. А если и бывает, то я не хотел бы попасть в твой мир. Пусть уж лучше меня здесь удавят.

– У нас не запрещено говорить то, что думаешь.

Он вдруг потянулся и ласково-ласково погладил ее по голове, как маленького и неразумного ребенка.

– Но вы не говорите. «Не запрещено» вовсе не значит «разрешено». И тем более не значит «принято». Разве тебя не сдерживают рамки? Разве ты скажешь дураку, что он дурак, любому мерзавцу, что он мерзавец, уродине, что она уродина? Ты скажешь своему королю, что он неправ, если он настаивает на своей правоте, или все-таки подумаешь о возможных последствиях? Ты скажешь своей королеве, что она шлюха, или поостережешься ее мести? Скажешь своему хозяину, что он самодур, или все-таки подумаешь о том, на что будешь жить, если он откажет тебе от места? И кто скажет? Не раз – всегда? Даже если найдется такой, его не примут. Отторгнут. Ты же первая от него отвернешься просто потому, что считаешь, что людей обижать нельзя. Вас сдерживают рамки. Так и должно быть.

– А ты считаешь, что людей обижать можно? Вот ты сказал, что королева шлюха…

– Не сказал, – засмеялся он. – То есть это я говорил ей и раньше, и королю говорил – и про королеву, и про него самого, но говорить мне можно всё. Я сделал. А вот делать мне нельзя. Я – шут.

– Тебя не сдерживают рамки.

– И не должны. Но только в словах. Я могу публично сказать насильнику, что он насильник, но я не могу его ударить, даже если он сто раз этого заслужил, даже если он обидел самого близкого мне… впрочем, именно поэтому у шутов нет близких. Если ты придешь к моим родителям, они скажут, что у них было только три сына, а не четыре.

– Став шутом, ты умер?

– Нет, – засмеялся он, – я родился. А до этого меня не было.

– И ты не имеешь права назвать свое имя?

– Как я могу назвать то, чего нет?

– А говоришь, рамок нет.

– Рош. Когда-то меня звали Рош. Если хочешь, можешь звать меня так. Это не запрещено, просто никому не приходит в голову. Я отказался от своего прошлого и от своего имени, когда стал шутом. Сознательно.

– Насколько я понимаю, ты уже не шут.

Помолчав, он признался:

– Не подумал. Верно. Но я… все равно уже и не Рош. Понимаешь? Роша нет. Для тех, кто его знал, его и не было все эти годы, а для меня просто уже нет. Не знаю, как тебе объяснить… Просто я могу не понять, что ты обращаешься ко мне, если ты назовешь меня Рошем.

Но ты хочешь найти себя… Рош.

как… нет. не в этом смысле. я помню его… то есть себя. помню свою прежнюю жизнь – запах свежескошенной травы, плеск мельничного колеса, прикосновение мамы… помню. наверное. кто я?

Шут, которого раньше звали Рош Винор.

если бы так…

– Что ты сделал?

– Ну…

– Маркус сказал, что шутов казнят за длинный язык.

– Конечно. Мне можно говорить все, но никому не запрещается помнить, что я сказал, и использовать это мне во вред. Но формально считается, что я возжелал королеву. Вся страна над этим хохочет.

– Это была твоя последняя шутка. Самая смешная.

– Я отказал королеве, Лена. Не словами. Сказать я могу всё. Я ее оттолкнул. Я не сказал мерзавцу, что он мерзавец, – я его ударил.

– И они не смогла этого тебе простить?

– Не они. Король. Шут – собственность короны, и только король может распоряжаться шутом. Но они потребовали, чтобы меня казнили. Это было глупо, то, что я сделал, и все понимали, что это глупо, – и я, и она, и король, но если король начал, он должен закончить. Он был уверен, что я попрошу. Я, правда, тоже… пока тебя не увидел.