Надежда мира (СИ) - Воронина Тамара - Страница 22

Это была пора, когда Женя любила любую еду, потому что это была еда. Денег хватало только чтобы накормить малыша, хорошо что он был совершенно не привередлив и с одинаково вялым аппетитом ел и детское питание, и протертую морковку, и картофельное пюре. Родители пилили ее при каждой встрече, но помогать не рвались. Правда, давали ей продукцию со своих трех соток: то ведро картошки, то кабачок, то пару килограммов свеклы или баночку соленых огурцов, и тогда Женя устраивала настоящее пиршество. Как выглядит колбаса, она забыла, что такое сыр, помнила только потому, что малыш любил пососать кусочек сыра «российского», вместо чая заваривала себе мяту да смородиновый лист, которыми тоже снабжали родители.

Наверное, это был ад, но Жене некогда было об этом подумать. Когда ребенку исполнился год, он умел сидеть в подушках и слушать, как звенит погремушка, но сообразить, что ее надо потрясти, не мог. Женя смотрела в его бессмысленные карие глазки и плакала от бессилья, а он даже не начинал плакать вместе с ней, все так же меланхолично глядя на погремушку и дожидаясь, когда же она забрякает. Потом он простудился, Женя три раза вызывала докторшу, а та равнодушно выписывала ему панадол, а температура все не падала, он кашлял все сильнее, Женя вызывала «скорую». Врач приехал, посмотрел и велел вызывать участкового, а их больше не беспокоить и самой в панику не впадать, все дети болеют и кашляют, а что уж от этого ждать. Утром Женя снова позвонила ноль-три, и их с малышом увезли в больницу, где он умер через четыре дня от отека мозга.

После похорон мать привезла впавшую в прострацию Женю домой, а отец, помянув внука, пробормотал, все, мол, что ни делается, к лучшему. Женя устроила дикую истерику, новые соседи вызвали милицию – решили, видно, что там кого-то убивают, а уж приехавшие менты истерику прекратили: немолодой капитан сгреб Женю в охапку и вылил ей в рот полный стакан дешевой водки и, когда Женя уже перестала визжать, но еще не свалилась под стол, сурово и одновременно ласково сказал: «Не умирать же вместе с ним, ты помрешь, кто его помнить будет?»

Жизнь лучше не стала. Ночами Женя ревела в подушку, утром вставала и ехала в институт, вечером сидела над учебниками и переводами. Родители все же не попрекали ее куском хлеба, но ничего, кроме хлеба, в магазинах и не покупали, потому что материн институт продолжал существовать, но уже без нее, там прошло мощное сокращение штатов, оставили только тех, кто что-то значил и умел, а околонаучных дамочек отправили на курсы переподготовки. Мать встала в позу: «Я ученый и в бухгалтеры не пойду» – и села на шею отцу, а тот все кидал снег зимой и махал метлой летом. Ссоры вспыхивали регулярно, потому что отец намекал, что у них в ЖЭУ место уборщицы есть, а мать рыдала и грозила покончить с собой. На место уборщицы устроилась Женя и вставала в пять утра, чтобы успеть до института хотя бы подмести лестницы в подъездах. Где-то жильцы ее за этот труд благодарили: ну вот хоть мусор не валяется, где-то устраивали сцены за то, что она не моет стены и окна. Женя ни с кем не спорила. Она вкалывала. Сцепив зубы и стараясь спокойно улыбаться.

Вадик писал письма, все более проникнутые духом «зоны»: типа вот где настоящие-то мужики, вот где человек-то познается, и Женя с ужасом ждала его возвращения, и почти обрадовалась, когда ему основательно добавили срок за драку в колонии. Свекровь появилась один раз. Принесла внуку подарок на день рождения (ошибившись на двенадцать дней), а узнав, что мальчик умер, наорала на Женю: и сыну-то она жизнь сломала, бедный мальчик теперь инвалид, и урода-то родила, вот она, наследственность-то дурная, и даже его уберечь не сумела. Женя смотрела ей в глаза, кивала и улыбалась: да, Виктория Львовна, так оно и есть, я такая с детства, а Олежек ваш, лопух лопухом, не сумел разглядеть моей гнусной сущности, только вот наследственность тут ни при чем, ваш сыночка обожаемый пытался выбить ребенка из моего живота. Свекровь дала ей пощечину, а отец, до этого спокойно доедавший жареную картошку, выкинул ее на лестницу так, что она в своем светлом пальто прокатилась по всей лестничной клетке и, конечно, вызвала милицию, и отца сутки продержали в «обезьяннике», а мать эти сутки пила валокордин и кричала, что нет в мире справедливости.

«Я никогда не стану жить так», – решила Женя. Окончив институт без красного диплома, о котором так мечтала мама, но с хорошим знанием английского, итальянского и посредственным совсем уж экзотического японского, Женя устроилась на работу еще в одну переводческую фирмочку, свободное время тратила не на телевизор, а на бесконечное рисование иероглифов в общей тетради и долбежку японских слов. Английского не знал только ленивый, итальянский в Новосибирске спросом не пользовался, а вот с японским какая-то перспектива была. Она бесконечно сидела за переводами, зарабатывая уже сравнительно хорошо, по крайней мере, хватало не только на колбасу, но и на кое-какие тряпки, и тут появился Шанс. Женю выдернули посреди выходного дня, пали ей в ноги и попросили спасти: в одну солидную фирму приехали японцы, а контракт с ними так важен, так важен, что очень хочется их всяко ублажить… Женя категорически сказала, что всяко – не будет, а вот попереводить попробует.

С тех пор и пошло. Оказалось, что у нее прелестное произношение, почти незаметный акцент и невероятное обаяние. Контракт был подписан, и фирма сманила Женю в штат. Через два месяца она сняла квартиру, проигнорировав мамины истерики («После всего, что я для тебя сделала!»), и родителей навещала не чаще раза в месяц, всякий раз привозя разные вкусности или мелкие подарки. А потом был ББ и последующая райская жизнь в собственной квартире.

Оказалось, что они, допив вино, уже лежат в кровати, голова Жени покоится на не шибко мускулистом плече Риэля, а его рука ласково гладит ее волосы. Почему у нее никогда не было брата? И почему она даже не мечтала о брате? Наверное, потому что у школьной подружки Верочки старший брат был совершенный придурок, и завидовать такому счастью не было никакого резона.

– И больше у тебя не было романов? – спросил он не очень внятно.

– Романы – были. Немножко. То есть несколько. Такие ни с чего не обязывающие… то есть ни к чему не годные… то есть ни к чему не обязывающие отношения. Я напилась.

– Я тоже, – шевельнулось плечо. – А разве не этого мы хотели? Женя, а больше ребенка ты не хотела?

– Хотела. Но не могла. То есть Олег так постарался, что у меня детей больше не будет. И не надо меня утешать, это уже давно переболело. Все переболело. Мне было так хорошо, так спокойно… И тут этот чертов Тарвик со своим дьявольским очарованием.

– Это – да. Хорош.

– Он тебе тоже понравился?

– Спаси создатель, – серьезно сказал Риэль. – Но он знал, что я… Смотрел на меня… ох, не думаю, что на тебя кто-то так смотрел. Женя, почему человека можно так презирать только за то, что он ночи проводит не так, как ты? Кому это мешает? Если получилось так, что я не могу любить женщин, а могу – мужчин? Я не веду себя непристойно, не соблазняю незнакомцев и не развращаю мальчиков… Я просто… Да у меня после Матиса…

Он замолчал, и Женя погладила что под руку подвернулось. А ведь и правда – что? У нее самой только демонстративное поведение вызывало раздражение… но ведь точно так же ее раздражало и демонстративное виляние Милочкиного зада, особенно перед носом чужого мужчины.

– Я понимаю твою мать, Риэль. Тоже… из сил выбивалась.

– Не понимаешь. То есть тебе было трудно, только ты все равно не бросала ребенка. И не выставила бы его за порог, потому что у тебя появились и другие дети. Интересно, какими они выросли?

– А давай сходим в твой город. Тарвик говорил, что здесь легко переходить границы.

– Особенно менестрелям. А давай сходим. Все уже так давно перегорело…

– А если твоя мама умерла?

– Не должна бы, – неуверенно произнес он. – Она не старая совсем… наверное, лет пятьдесят. Вот отчим мог, он был ее намного старше… Ну так и даже если умерла? Я же не мальчик.