Надежда мира (СИ) - Воронина Тамара - Страница 75

Подумав, что ее капризы лучше Риэлю не сделают, Женя постаралась взять себя в руки и продолжить свое повествование. Голос дрожал вполне натурально и без усилий с ее стороны. Она говорила о том, как пришла в себя у развалин стен, как увидела, что от обители не осталось ничего, как ей было страшно, как она увидела странного человека на развалинах, и он так ее испугал, что Женя пустилась бежать и не останавливалась, пока не заблудилась, как плутала в лесу, едва не утонула в болоте, несколько дней ела одну ягоду, хорошо хоть ее много было, как потом выбралась на дорогу и пошла куда глаза глядят, больше всего боясь остановиться. Сколько она так брела одна, кормясь тем, что ей давали сердобольные крестьяне, она не знала – месяц или около того, была в отчаянии и уже подумывала о том, чтоб утопиться, потому что даже повеситься ей было не на чем, юбка так истрепалась, что и веревку из нее сделать было нельзя. И тут ее встретил Риэль.

Эту сцену они проговаривали не раз. Место, где они якобы встретились, Женя видела, когда они шли в столицу – пустынное пересечение дорог. Риэль прошел было мимо, а потом вдруг остановился, окликнул ее, спросив, куда она идет, и позвал с собой,

А дальше и врать не надо было. Дальше она говорила только правду и ничего кроме правды. Только все равно ее переспрашивали, упорно обходя вниманием ее мольбы сказать о Риэле хоть слово. Никто не был ее ни кончиками пальцев, ни дубинкой, ни чем-то еще, на нее даже не кричали, даже не строжились, терпеливо ждали, когда она проплачется, заставляли поесть, едва ли не с ложечки кормили – и по сто раз спрашивали об одном и том же,

Через полмесяца Женя сдалась. Она перестала задавать вопросы, но не перестала плакать, потому что единственное, что занимало ее голову, была судьба Риэля. Она сомневалась, что с ним обращаются так же деликатно. Он снился всякий раз, когда Жене удавалось заснуть. А Тарвика она бы и не вспомнила, если б не интерес «тройки» к его персоне. Тут Женя тоже не врала: случайно попали на казнь. Риэль был с ним знаком, а он же такой, не может пройти мимо человека, которому идти некуда, добрый и великодушный, а Жене что – пусть себе и Тарвик с ними идет. Нет, он ей не понравился совсем, циник, ухмылочка эта неприятная, реплики пошлые и вообще просто так человека четыре раза казнить не станут. Но сильный, ничего не скажешь, Жене бы такой характер, будто и не он на эшафоте столько времени провел. Ну, она стирала его белье, а что? Какая разница, одной рубашкой больше, одной меньше, да ради Риэля она что угодно сделает. Нет, Тарвик к ней не приставал – нечем приставать, он сам признался. Риэль? Тоже нет, потому что… ну потому что… в общем, не интересуют его женщины. Нет, и Женю он не как мужчина привлекает, он ей больше, чем брат, у нее никого нет во всем мире, кроме Риэля, и наплевать ей, с кем он спит… и вообще ни с кем он за это время и не спал, только с таном Хайланом, но тан Хайлан и не спрашивал, хочет ли этого Риэль.

Еще через полмесяца Женя отупела настолько, что повторяла одно и тоже на автопилоте. Она похудела, как не худела никогда в жизни. Брюки сваливались, а ремня у нее не было, и она поддерживала их руками, пока стражник не посоветовал: «Надела бы ты платье, девушка, а то ведь того и гляди штаны потеряешь». Женя послушно натянула платье, переставшее облегать грудь и талию. Оно хотя бы не съезжало. А на платье обнаружился шарфик. Женя постирала брюки в раковине, обильно смачивая их не только водой, но и слезами, потому что все время вспоминала, как они с Риэлем выбирали эти штаны в лавке старьевщика. Утром они высохли, и Женя снова переоделась, продернув шарфик вместо ремня и туго стянув его на талии.

После этого прошло всего три дня, как стражник велел ей собираться с вещами. А она и не распаковывалась. Как сняла платье, так снова засунула его в рюкзак, не озаботившись тем, чтобы свернуть аккуратно. Женя накинула лямку на плечо и взяла в руки футляр лютни – слезы немедленно потекли по щекам. Сами по себе. Она не всхлипывала даже, словно кран открылся – и все. Привели ее не в привычную комнату для допросов, а в другое помещение, где вдруг вернули подаренный Райвом кинжал и выпустили из тюрьмы. Без объяснений. Без комментариев. Открыли дверь и слегка подтолкнули в спину. Женя на подгибающихся ногах перешла дорогу к другой стене из неровных камней, села прямо на землю, прислонившись к этой стене, обхватила колени и подумала, что жизнь кончилась. Идти ей некуда, потому что дорога имела смысл с Риэлем. И только с ним. Искать Райва? Они договорились встретиться на Каренском состязании, до которого еще далеко… и не хочется. Никого не нужно: ни Райва, ни Тарвика.

Она прижалась лбом к коленям. Так и буду тут сидеть. Пусть хоть палками гонят, хоть что делают, с места не стронусь. Пусть. Все равно.

Одиночество, оставшееся в прошлом, вернулось во всей своей красе и злорадно осклабилось. Обрадовалась? Друг у нее появился? А не положено тебе. Не судьба. И плачь или не плачь, ты одна. И никогда больше о Риэле не услышишь.

Женя заплакала, как в детстве, тоненько всхлипывая, тихонько причитая. Солнце медленно перекатывалось через улицу, большое и тяжелое, ненужное. Тени укорачивались, стирались, превращаясь в узкие полосы. На улице не было ни единого деревца, только эти неровные стены. Тут – тюрьма, а тут – черт знает что.

Потом что-то изменилось. Посторонний звук? Тишина нарушилась скрипом и лязгом, и снова вернулась. Здесь даже птиц не было. Что делать птицам в тюрьме?

Что-то заставило Женю поднять голову. Две мужские фигуры. Одна высокая и тонкая…

– Риэль! – взвизгнула Женя и рванулась ему навстречу. Она и не знала, что он может обнять так крепко. И что она сама может так крепко обнимать, тоже не знала. И пусть дыхание перехватывает, и пусть сердце выскакивает. Риэль. Живой. Остальное – приложится.

– Женя, – почти беззвучно произнес он.

КАСТИН

– Я бы на вашем месте друг от друга отцепился и постарался подальше от этого места свалить.

Голос был знаком, шел извне, потому был неинтересен и несущественен. Но это был голос Тарвика, и Женя кое-как вспомнила, что и он был в той же тюрьме, потому и выглянула из-за плеча Риэля. Так странно было видеть его улыбку. Нет. В том-то и дело, что не его. Ни Вик, ни Тарвик не умели улыбаться так – понимающе-устало-грустно-нежно. И все одновременно.

– И если есть хоть какие-то деньги, стоит воспользоваться транспортом, – добавил он. Риэль повернул голову и виновато сказал:

– Я не думаю, что от наших денег осталось хоть что-то. Стражники есть стражники…

– Тогда ножками. И все равно подальше. Неужели тебе самому этого не хочется?

Риэль, однако, еще постоял, прижимая к себе Женю, не меньше минуты, потом отпустил, но ненадолго, она только успела надеть рюкзак с лютней, как он вцепился в ее руку. Женя потерлась щекой о его плечо и наконец сказала:

– Привет, Тарвик.

Он хмыкнул, огляделся по сторонам и решительно свернул влево. Неужели он знает и этот город, и это место, или просто по давней привычке берет решение на себя? Налево, значит, налево, доверь вам, людям творческим, направление выбирать, вы полчаса еще на месте протопчетесь. А люди творческие послушно потащились следом. Ведомые. Нравится ему быть лидером – пусть будет, потому что у него это получится лучше. Хотя бы потому что абориген, в отличие от Жени. Да и сил у нее не было ни на что, кроме как медленно идти поближе в Риэлю и не выпускать его руки. Живой.

Тарвик привел их на «автобусную станцию» – и как вовремя, вот-вот должен был отправляться дилижанс. Куда – наплевать, главное, что отсюда. На всякий случай Женя вытащила свой кошелек – деньги были целы. Все двенадцать золотых и полтора десятка дин. Тарвик отдал золотой кондуктору, он же водитель, он же хозяин, и они разместились на голых лавках под открытым небом.

Часа через четыре невероятной тряски (захочешь вздремнуть – не получится) они доехали до постоялого двора, и Женя возрадовалась было, но напрасно, потому что Тарвик успел догнать уже отходящий дилижанс, отдать еще золотой, и снова они тряслись, отбивая зады на скамейках, а там и начало темнеть, и от второго постоялого двора они пошли уже пешком, пока Риэль не сказал покаянно: