Надежда мира (СИ) - Воронина Тамара - Страница 83

Пролежав неподвижно часа два, она все-таки уснула и даже не заметила, как выбрались из палатки мужчины. Снов больше не было, и пусть лучше так, чем с жуткой реальностью видеть невозможное.

– Понятно, что не веришь, – говорил Тарвик, – и не надо стесняться, свои люди. У тебя есть предложения? Вот именно. А у меня есть.

– Выход?

– Надежда. Не жди от меня слишком многого.

– Я не понимаю тебя.

– А я – тебя. И что?

– Разве мои мотивы тебе непонятны? Тебя удивляет только мое поведение, разве нет? То есть что я делаю, но не почему.

– Скорее – как ты делаешь. А что тебе непонятно в моих… хм… мотивах?

– Все. Если бы я не знал, что ты уже сделал с Женей, я бы думал, что ты делаешь это ради нее. Если бы я не знал, что к раскаянию ты не способен, то думал бы, что ты пытаешься искупить вину. Ты мне непонятен.

– Ага. – И смешок, неповторимый смешок Вика. – На благородство не способен, но поступаю если не благородно, то близко к тому. И в твоей голове это не укладывается. Странно, ты вроде никогда не видел мир черно-белым.

– Розовым тоже. Я могу понять, почему ты привел Женю сюда. Даже могу поверить, что ты хотел устроить ее в нашем мире, когда сорвалась твоя мечта о больших деньгах. Но вот остальное… Почему ты описал другую женщину? Почему предусмотрел это и даже что-то где-то подстроил? Куда ты нас ведешь? Не нас – ее. Если я завтра упаду с обрыва и сверну себе шею, ты вздохнешь с облегчением. К чему ты ее ведешь?

– Шею побереги, потому что Женя начнет безудержно рыдать над твоим телом и с места не стронется, пока от тебя не останется гладенький скелетик. А нам надо бы поторопиться.

– Хорошо, поторопимся. А во что ты втравил Хайлана?

После паузы Тарвик с восхищением произнес:

– И ты говоришь, будто я понимаю твои мотивы? Ты ненавидеть Хайлана должен, причем люто, а ты о нем беспокоишься?

– Если Хайлан упадет с обрыва и свернет себе шею, я вздохну с облегчением. Но быть причиной этого падения не хочу.

– Да брось, не собираюсь я твои белые и чистые ручки пачкать. Ни грязью, ни дерьмом, ни кровью. У меня свои есть.

– Разве я о себе? Ты способен ее пожалеть?

– Не так чтоб очень. А вот помочь ей – способен. Наверное. Риэль, избавь меня от тонкого психологизма, а? Я все равно не скажу того, чего не хочу говорить. И поверь, тебе и ей лучше и не знать того, о чем я говорить не хочу. Пока все идет нормально. Твой Хайлан отвлекает от нас внимание. И я вовсе не удивлюсь, если он отловит нашего с тобой друга вместе с его жезлом и станет развлекаться с ним так, как он развлекался с тобой. А потом свяжет и жезл в задницу засунет и так оставит.

– Неужели я слышу в твоем голосе сожаление?

– Слышишь. Я сам не прочь это проделать, но пока мне не до акций возмездия. Женька, хватит подслушивать, вылезай, мы уже рыбы нажарили.

– Разве она не спит?

– Не сопит – значит проснулась. А сопела потому, что плакала ночью, вот нос и заложен.

Женя выбралась из палатки, которую Риэль тут же начал собирать, мимоходом чмокнув Женю в щеку.

– О прошлой жизни плакала? Не надо, не смотри назад.

– А вперед – страшно, – буркнула она. – Ты не забыл, откуда я? И к чему привело это смотрение в будущее?

Она отправилась к озеру с твердым намерением как следует вымыться, но вода показалась чересчур холодной, и мытье было отложено на вечер. Снова дорога… Только уже не та, никакой эйфории, никакого умиротворения, сплошная тревога. Риэль боится за нее, да и за себя тоже, она боится и за себя, и за Риэля, один Тарвик ни черта не боится, идет себе, перешагивает через корни… не идет, а ковыляет, и кривится, когда никто его не видит. Вот бы этого, с жезлом, Жене на денек… Впрочем, у тана Хайлана получится гораздо лучше. Удастся это узнать или нет? Всемогущая Гильдия магов найдет способ убрать со своего пути помеху, как бы богата и влиятельна эта помеха не была. Несчастных случаев вон сколько…

Через несколько дней Тарвик вывел их к тропе, чему, как показалось Жене, и сам удивился, но дальше они шли уже легче. Жене мерещилось, что их кто-то все время сопровождает, но почему-то она не особенно волновалась. Если уж она подозревала негласное сопровождение, то Тарвик с его звериным чутьем не мог ничего не замечать.

«Не бойся, красавица. Мы провожаем».

Она споткнулась и не удержала равновесия, выстелилась во весь рост, ударившись коленом о корень, ободрав не только ладони, но и щеку, разорвав хорошенькую блузку.

«Почему ты испугалась?»

Риэль поднимал ее, отряхивал травинки, рассматривал царапины на руках и лице. Ничего страшного, поверхностно, пострадала только красота и немножко самолюбие, хотя и Тарвик не улыбался. Он занят был: крутил головой, определяя направление. Искал приметы, вдруг дошло до Жени. Он идет незнакомым путем, но знает определенные приметы и примерное направление.

«Ничего не бойся, пока я здесь».

Как ему отвечать, Женя не знала. Риэль озабоченно пробормотал:

– Несколько дней никакой лютни, ты и пальцы оцарапала. Ни к чему…

– Туда, – перебил его Тарвик. – Но вот проблема: я сомневаюсь, что смогу туда влезть.

Влезли. То есть Женя и Риэль карабкались вверх, а потом подтягивали Тарвика – предусмотрительные эльфы снабдили их веревкой. Это, надо признать, было тяжело, и Женя стыдилась того, что невольно думала: как хорошо, что он сильно похудел. Потом тропа снова обозначилась, и идти стало легче, хоть и в гору, но не изображая из себя скалолазов. Женя думала, почему вдруг решила, уверенно и окончательно, что жизнь начала терять смысл. Ведь Риэль был рядом. Это – главное.

Она утешала себя, понимая, что это происходило не с ее жизнью, и без того не особо осмысленной в обоих мирах. Смысл потеряла жизнь Риэля. Менестрель был лишен того, чем жил. И пусть он брал на привалах виолу, пусть и пел вполголоса, пусть и Женю гонял – все просто потому, что не мог не петь, он тоже видел, как обессмысливается его жизнь, но думать об этом не хотел… И не надо пока, хватит ему переживаний. Впечатлительный и ранимый Риэль держался из последних сил, и Женя боялась за него. Нервы у него были на пределе, и вряд ли напряжение прорвется истерикой, хорошо, если бы так. Нет, он уйдет в себя, а депрессия хуже истерики. Апатия хуже нервозности.

Тарвик неожиданно закашлялся так, что схватился за грудь, но остановиться никак не мог, и вдруг изо рта у него выплеснулась кровь, да так много, что Женя панически испугалась: он же сейчас умрет… Но обошлось. Кровотечение кончилось быстро, словно именно эта кровь мешала ему дышать. Он распрямился, посмотрел на растерянных спутников и слабо улыбнулся, и это было еще более страшно – улыбка на окровавленных губах. Женя выбралась из ступора, заставила его сесть, стараясь не смотреть на обширные пятна на камнях, напоила из фляжки, обтерла лицо и шею, стащила через голову рубашку (Риэль уже доставал чистую) и побежала к журчащему неподалеку ручью, чтобы заполоскать кровь. Руки тряслись. Он умирает. Он действительно умирает.

Тарвик расслабленно сидел на теплом камне, прислонившись спиной к другому, и спокойно разговаривал с Риэлем. Женя разложила рубашку на плоском камне – под солнцем высохнет очень быстро, и села возле Риэля.

– Не бойся, Женька, – подмигнул Тарвик. – Пока ничего.

– Ничего. Ты всего лишь умираешь.

– Ну да. Только это не завтра случится, я надеюсь. И уж тем более не сейчас. И вообще это не самое важное.

– Ее даже не это удивляет, – сказал Риэль, – а твое отношение.

– Ну, брат! Уж ты-то знаешь, что смерть – не самое страшное в жизни. Ты бы разве не предпочел умереть сам, но не хоронить Камита? Или умереть вместе с Матисом, лишь бы он тебя простил?

– Готов, – пожал плечами Риэль, – но ты говоришь о самых дорогих мне людях.

– Это не самое важное, – повторила Женя. – Даже для тебя?

– Тем более для меня. Важнее доделать начатое. Женя, ну как ты думаешь, мне что легче – благополучно скончаться здесь и сейчас или попозже, но с чувством хорошо выполненного долга?