Мэгги и Джастина - Кэролайн Джуди - Страница 34

Светлело. Из-за неровно колыхавшегося крыла тумана, покрывавшего город дымкой, сквозило молочно-белое сияние поднимающейся зари. И над городом уже чувствовалась несмелая радость — кое-где небо было готово рассмеяться.

Еще через час над городом уже почти рассвело, хотя улицы по-прежнему блестели тускнеющими огоньками.

Над Лондоном восходило светящееся облако будто веяло багряное дыхание раскаленных углей. Сначала это был лишь бледный просвет в ночи, чуть уловимый отблеск. Постепенно, по мере того как шло время, облако становилось кроваво-красным, и, вися в воздухе, неподвижно раскинувшись над городом, сотканное из всей жизни Лондона, оно казалось одной из туч, чреватых молниями и пожарами, которые венчают жерла вулканов.

Джастина не чувствовала ни капли усталости, хотя провела у окна едва ли не целую ночь. У нее было тихо и смиренно на душе. Она знала, что Лион рядом и что когда-нибудь они обязательно останутся вместе навечно.

Ее вдруг охватило острое желание — неважно, с Лионом или без него — посетить церковь. Слишком давно она не была под этими гигантскими сводами, где в потоках льющегося снаружи света еще дышит эхо давно отзвучавших голосов. Давно неживые пальцы еще гладят бронзу лучей позади главного алтаря и ласкают бронзовые витые колонны. Наверное, в ней заговорила память о Дэне. Огромные соборы Лондона наверняка ничем не должны были уступать своим собратьям в Риме и Париже. Ей необходимо снова там побывать, хотя бы для того, чтобы поставить свечу давно покинувшему ее брату. Она так давно не делала этого.

18

Джастина вдруг вспомнила, что давно не писала матери. Обычно она забрасывала ее и всю родню пространными и откровенными писаниями, читая которые Мэгги и женатые дядюшки густо краснели и тянулись за кружкой пива. Она описывала подробности всех своих взаимоотношений с любовниками, порой не обходя стороной даже самые интимные подробности. В этом смысле Джастина никогда не была скромницей. Она считала, что имеет право сообщать матери и родным все, что случилось с ней за пару прошедших дней.

Мэгги и дядья всегда были в курсе ее взаимоотношений с Клайдом Тоттенхемом Робертсоном, всегда знали, как прошел очередной спектакль, что ела Джастина в ресторане на ужине после спектакля, кто и какие сомнения высказывал по поводу ее игры, в чем она была одета и прочее, прочее, прочее.

Свободного времени для того, чтобы посвятить его эпистолярному жанру, у Джастины хватало. Она не придавала особого значения своим отношениям с поклонниками и вполне могла проигнорировать очередное приглашение на ужин, если этого ей не хотелось. Вместо светских развлечений она предпочитала сидеть за письменным столом и строчить, строчить. Это было своеобразной формой компенсации за долгие периоды разлуки и приносило Джастине глубокое моральное удовлетворение.

То, что для других являлось тяжелой, нудной и скучной работой — писать письма, Джастина считала удовольствием.

Так было на протяжении тех нескольких лет, которые она провела в католическом колледже, так было и после того, как Джастина уехала в Сидней, а потом в Лондон. Она писала им из Рима и из Америки. Это продолжалось едва ли не до самого последнего времени. Однако затем, по мере того как одиночество стало навязчивым спутником Джастины, она испытывала все меньше и меньше желания садиться за стол, брать ручку и бумагу. Сначала она стала писать раз в неделю, потом раз в две недели, потом еще реже. Ее жизнь утеряла праздничность и непосредственность. Она стала опасаться делать признания самой себе, не то что доверять их бумаге. Правда, кое-что она все-таки записывала в свой личный дневник, но об этих записях не знал никто, даже Лион. Это были описания глубоко интимных переживаний, связанных с долгими периодами одиночества.

Иногда ей становилось настолько стыдно за то, что она записала в свой дневник — обычно она доверяла ему самые глубокие сомнения, — что на следующий день после приезда Лиона ей становилось стыдно за собственные подозрения, и она без всякого сожаления вырывала страничку из дневника и швыряла ее в огонь камина.

Возможно, поэтому ее дневник больше напоминал тетрадку нерадивого школьника, который вырывал листы только для того, чтобы родители не могли увидеть плохие оценки, выставленные ему за домашнее задание.

Матери она не писала по месяцу. А потом, когда ее окончательно донимали угрызения совести, все-таки садилась за стол и черкала буквально несколько строчек, сообщая только о собственном здоровье и погоде в Лондоне. После того как погиб Дэн, Джастине не хотелось расстраивать мать, сообщая ей о болезненных переживаниях, связанных с одиночеством и долгими отсутствиями Лиона. Пусть думает, что у нее все хорошо. В конце концов, ее дочь — театральная звезда, которая блистает не на каких-нибудь заштатных подмостках, а в самом Лондоне, можно сказать, центре Вселенной. У нее интересная работа, любящий муж, хороший дом, и никто не должен больше знать о том, что в ее жизни все совсем не так, как она этого ожидала.

Мэгги и сама не могла похвастаться тем, что забрасывала письмами дочь. После того чудовищного опустошения, которое принесли в ее жизнь смерть вначале Дэна, а потом Ральфа, она была так же склонна писать письма, как и Джастина. Да и что она могла сообщить дочери? Дела в Дрохеде шли нормально, овцы приносили постоянный твердый доход, ее личная жизнь с Диком складывалась совсем не так, как ей мечталось. Единственная новость — это то, что Мэгги стала чаще посещать церковь. Были несколько моментов в ее жизни, когда она твердо решала стать атеисткой, но твердое католическое воспитание не позволяло ей сделать этот решительный шаг.

Проклиная себя и Бога, она даже готова была наложить на себя руки. Но любовь к жизни и страх перед грехом не позволяли ей и этого.

Несмотря на разницу в возрасте и мироощущениях между Мэгги и Джастиной, их жизнь в последнее время становилась все более и более похожей: то же одиночество, тот же страх перед будущим и то же самое стремление хоть что-то изменить. Но если у Джастины была возможность сделать это едва ли не в одно мгновение, то ее мать была в более тяжелом положении. Иногда ей казалось, что ей было легче одной, когда не было рядом Дика. Он все продолжал искать подходящую ферму, которую можно было бы купить, но это было нелегко. То, что продавалось, им не подходило, а другого не было. Мэгги уже и самой нестерпимо хотелось уехать из Дрохеды. Может быть, тогда у них с Диком все наладится. Но в следующую же минуту это желание казалось ей чуть ли не богохульством. Как же так, ведь она прожила в Дрохеде едва ли не всю жизнь. Здесь каждое дерево, каждая травинка напоминали ей о том, что осталось уже далеко позади. Она чувствовала себя глубоко обязанной этому прекрасному вольному месту, в котором ей с каждым днем становилось все теснее и теснее. Ее уже не радовали ни широкие поля, ни огромные пастбища, ни глицинии, ни множество разноцветных птиц. Все напоминало ей о прошлом, и прошлое тяжелым камнем лежало на сердце. В ее жизни было только прошлое, и ей уже казалось, что у нее никогда не будет будущего.

Мэгги едва ли не каждый день занималась уборкой в огромном доме, передвигала мебель, меняла занавески, а в перерывах между этим посещала церковь.

Она ездила на коляске в Джиленбоун и подолгу сидела в кирпичной католической церкви, где раньше служил преподобный Ральф де Брикассар. Она не хотела пользоваться машиной, потому что всю жизнь испытывала какое-то глубоко скрытое недоверие к технике. Впрочем, при желании она и сама не могла бы объяснить причины этого недоверия, потому что никто в их роду от техники не пострадал. Погибали на войне, от стихии, от нелепых случайностей, умирали естественной смертью, но не под колесами трактора или автомобиля. В том, что Мэгги предпочитала пользоваться коляской, было скорее желание продлить дорогу. Мэгги доставляло удовольствие медленно ехать через пастбища и луга, наблюдая лишь за тем, как живет Дрохеда. В такие моменты она просто ни о чем не думала, наслаждаясь зрелищем цветущей природы и глубоко вдыхая запахи, которые источала теплая земля. Ей не хотелось думать о том, что они с Джастиной так отдалились, как этого не бывало никогда прежде. Может быть, так и должно было быть — ведь они находились на разных концах земли и виделись все реже и реже…