Мэгги и Джастина - Кэролайн Джуди - Страница 40

«Да и то, кто знает, — подумала Мэгги, — не идет ли к закату безраздельное господство традиционных видов красоты? Нас все чаще привлекают к себе картины природы, отмеченные скромностью, которая ничуть не привлекала людей, когда род человеческий был юным. Может быть, близко время, если оно еще не наступило, когда только сдержанное величие степи, луга или моря будет вполне гармонировать с душевным настроением людей. Так что в конце концов даже для рядового человека такие места, как Австралия, станут тем, чем для него сейчас являются виноградники и миртовые сады Южной Европы, и он будет равнодушно оставлять в стороне Гейдельберг и Баден на своем пути от альпийских вершин к ровным зеленым пастбищам Нового Южного Уэльса».

Сейчас поля вокруг Дрохеды покрылись столь приглушенными и неяркими красками, что даже самый строгий аскет мог бы со спокойной совестью прогуливаться по ним; открывая душу таким влияниям, он оставался бы в пределах законных для него удовольствий. Сейчас, в наступавшую осеннюю пору, все вокруг казалось вполне созвучным человеку. Не было в этой вянущей зелени ничего мертвенного, отпугивающего, уродливого, не было и ничего банального, вялого, обыденного. Была в Дрохеде какая-то грандиозность и таинственность, носившая, однако, на себе печать отъединения — так же, как человек, слишком долго живший вдали от людей. У нее было собственное лицо, говорившее о многом трагическом и несправедливом прошлом. Одежда земли была здесь первобытна и будто нетронута. Человека здесь хотелось видеть в самых простых и незатейливых одеждах. На этой великолепной земле чувствуешь такое постоянство и такую древность, на какую даже море не может притязать. В самом деле, можно ли о каком-нибудь отдельном море сказать, что оно древнее? Солнце испаряло его, луна месила его, как тесто, оно обновлялось с каждым годом, с каждым днем, даже с каждым часом. Моря сменялись, поля сменялись, люди сменялись, но Дрохеда оставалась Дрохедой. В ней не было гор, чтобы они могли подвергаться обветриванию, ее низины не были настолько плоскими, чтобы на них смогли отлагаться гигантские паводочные наносы. Уже многие десятки лет здесь все пребывало в неизменном состоянии, и мысль о том, что все вокруг и под ногами такое, каким видели его сто лет назад, служило своего рода балластом для сознания, взволнованного натиском неугомонной новизны и ветрами перемен.

25

Перед Мэгги простиралась длинная безлюдная дорога. Она ничем не прорезалась по бокам от примыкающей к ней травы и прорезала всю эту обширную желтую равнину, как узкий пробор на рыжей голове, постепенно сужаясь и чуть загибаясь к далекому горизонту. Проезжая мимо небольшого островка кустарников, Мэгги остановила лошадь, чтобы посмотреть на чудесное зрелище.

В ярком солнечном свете в куще листвы сидела большая ящерица с чешуйчатым телом, окрашенным в самые разные оттенки зеленого — яшмовый, изумрудный и травянистый — с большой бугристой головой, инкрустированной крупными чешуями и с большим волнистым подвесом под подбородком. Ящерица небрежно лежала на ветке, впившись в тонкий ствол большими изогнутыми когтями и свесив вниз длинный, как плеть, хвост. На глазах у Мэгги она повернула свою украшенную наростами и бородавками голову и спокойно начала объедать листья. Когда Мэгги проехала как раз напротив ящерицы, та повернула голову и окинула женщину надменным взглядом своих маленьких, в золотистых крапинках глаз, и все это с таким видом, словно она просто-напросто коротает время в ожидании чего-то невероятно важного, что должно произойти с ней.

Потом, когда Мэгги отдалилась от зарослей на несколько метров, зеленое тело ящерицы слилось с листвой. Здесь же были еще несколько пресмыкающихся. Некрупные грациозные ящерицы с большими глазами и тонкими зелеными пальцами на лапах; безобидные и довольно беспомощные, они отчаянно барахтались в песке вокруг кустарников, наслаждаясь поднимавшимся снизу теплом. На коре деревьев, присмотревшись, можно было рассмотреть древесных лягушек, изящно расписанных пепельно-серой филигранью по темно-зеленому фону. Тело огромной ящерицы, проползшей между корневищами, было сплошь украшено орнаментом из черных и ярко-красных чешуй с золотистыми пятнами на черном хвосте. Пасть у нее была широкая и сильная.

А потом перед Мэгги возник, казалось, вовсе не австралийский пейзаж, а кусочек английского ландшафта: не слишком высокие деревья, стройные серебристые стволы, глянцевито-зеленая листва. Между деревьями поднимался густой невысокий подлесок. И подлесок, и древесная листва золотисто светлели в лучах сверкавшего над головой солнца.

Эти полчаса наблюдений за природой снабдили ее видениями на весь остаток дня. Такие внезапные перепады от душевной пустоты к яркой наполненности нередко свершаются именно так — неслышно и незаметно. Просыпаясь в четыре часа утра, она бы еще сама не поверила, что до наступления полудня ее бесцветный внутренний мир может стать столь насыщенным жизнью, как капля воды под микроскопом. Созерцание угасающей природы вокруг Дрохеды подействовало на ее воображение, как магическая песня, от которой возникает множество образов там, где раньше было немо и пусто.

Уйдя от созерцания, она забыла о времени. Когда внешний мир снова стал для нее ощутим, было уже восемь часов утра. Посмотрев на часы, она решила, что к полуденной службе уже не попадет. Тогда Мэгги решительно развернула коляску и отправилась домой. Очевидно, все-таки придется воспользоваться грузовиком.

Хорошо еще, что Джимси был дома. Проверив отары овец, он вместе с еще одним овчаром вернулся домой, чтобы проверить все для предстоящей стрижки.

Когда Мэгги попросила его свозить ее в Джиленбоун, он охотно согласился. И спустя час, в начале десятого, Мэгги уже была возле церкви в Джилли.

Мэгги даже не предполагала, что такое небольшое путешествие по окрестностям Дрохеды так может изменить ее настроение. Она поняла, что должна хранить свое достоинство и гордо нести выпавший ей в жизни крест. Дарованная ей жизнь была даром с небес, счастливым сочетанием естественных законов. А они повелевали ей жить и утверждать жизнь вокруг себя. Одиночество среди бескрайних полей и пастбищ лучше всякого страха сохраняет достоинство. Только сейчас Мэгги поняла, что у нее не больше шансов погасить собственную жизнь, чем у диких собак динго, летучих мышей и змей, населявших Дрохеду.

Единственный способ выглядеть царицей, когда нет ни царств, ни сердец, которыми можно повелевать, это делать вид, что царства тобой утрачены — и Мэгги решила, что она должна поступать именно так. На овцеводческой ферме она должна держаться так, чтобы видевшие ее начинали думать о дворцах, в которых сама она никогда и не бывала. Может быть, дворцом ей следовало считать тот, более обширный, чем все созданные человеческими руками, — на открытых полях Дрохеды. Она поняла, что так же, как ее огромные владения в летнюю пору, она должна стать живым воплощением парадоксальной формулы: «населенное одиночество». Пусть внешне она останется молчаливой, сдержанной, спокойной, на самом деле ей нужно просто найти занятие, которое вернуло бы ее к жизни.

В свои немолодые годы Мэгги испытывала одно-единственное величайшее желание — быть любимой до безумия. В любви она видела единственный возбудитель, способный прогнать снедающую скуку одиночества. Она всегда жаждала любви. Но ее настоящий возлюбленный всегда был так далеко от нее, что она при коротких встречах с ним наслаждалась тем, что называется страстной любовью.

Иногда Фиона в ее глазах могла прочесть горький упрек, но он был обращен скорее не к людям, а к созданиям ее собственной фантазии и больше всего — к судьбе, чье вмешательство — в этом она была совершенно уверена — повинно в том, что любовь лишь на миг давалась ей в руки и что всякая любовь, которую Мэгги могла завоевать, неизбежно ускользала вместе со струйкой в песочных часах. Чем чаще она думала об этом, тем больше в ней утверждалось сознание жестокости такого миропорядка, постоянно толкавшего ее на опрометчивые поступки и пренебрежение условностями, к решимости урвать год, неделю, даже час любви, где только было можно и пока еще было можно. Именно поэтому она считала самыми счастливыми часами своей жизни то время, которое она провела вместе с Ральфом, когда зачала от него Дэна. Следовавшие за этим периоды уединения еще больше разжигали ее мечты. Даже самые редкие и скупые поцелуи доставались Мэгги дорого, как кусок хлеба в голодный год. А где ей еще можно было найти губы, достойные коснуться ее губ?