Мэгги и Джастина - Кэролайн Джуди - Страница 6

Джастина непонимающе нахмурила лоб.

— О чем ты, мама? Разве встреча с Ральфом де Брикассаром была случайностью? Разве ты увлеклась им помимо своей воли?

Мэгги мягко улыбнулась и покачала головой.

— Нет, Джастина, я как раз о противоположном. Я думаю, что гордость и твердый характер Ральфа не позволяли ему смириться с тем, что простой случай, обыкновенное стечение обстоятельств, нарушит что-то в его давно определенной судьбе. Именно против этого он и восстал. Он наверняка не мог смириться с тем, что все его честолюбивые планы святой добродетельной жизни могут рассеяться в одно мгновение и растаять, как утренний иней под первыми лучами солнца, только из-за того, что он не смог удержаться от проявления чувств ко мне. Однажды он сказал мне что-то насчет стойкости святого Иоанна Златоуста, который пренебрег просьбой любящей матери не покидать ее ради служения Богу. С ласковыми упреками, слезами и горькими жалобами она привела сына в спальню и усадила рядом с собой на ложе, где он был рожден. Но все ее мольбы оказались тщетными. Я помню, что даже обиделась тогда, но постаралась не подать виду. В его словах действительно было много обидного. Он как бы продемонстрировал мне, что значат слезы какой-то девчонки, возможно даже неискренние, по сравнению с горькими жалобами матери. Признаюсь тебе, Джастина, я думала о нем очень плохо. Если попробовать выразить все это в нескольких словах, то мне казалось, что Ральфом овладело высокомерие. Как же так — высокое достоинство и величие сана священника, который он принял, стояло выше всех ничтожных земных венцов. Ведь сам святой дух установил этот сан, и теперь из-за какого-то легкомысленного увлечения, вызванного девчонкой, он должен презреть величественный сан, отказаться от той власти, которую Бог не дал даже архангелам, стоящим у его трона. Меня так и подмывало сказать ему, что, влюбившись в меня, он пал так низко, как даже не мог себе представить. Как же так — смешаться с невежественной чернью и стать одним из паствы, когда ему предназначено быть пастырем, которому дано связывать и развязывать на земле то, что Бог связывает и развязывает на небе: прощать грехи, возрождая людей духом и крещением, наставлять их именем непогрешимого владыки, оглашать приговоры, которые потом утверждаются на небесах, отказаться от права стать посредником между Богом и людьми в величайших таинствах, недоступных человеческому разуму, — и только из-за того, что какая-то бедная Мэгги Клири, видите ли, пытается предъявить на него свои собственные права. Временами я готова была разорвать его на части из-за этой обуявшей его гордыни. Мы купались, плавали, смеялись, я была готова молиться на каждую секунду, проведенную с ним вместе. Но временами меня охватывало нестерпимое желание разом покончить со всем этим, утащить его на дно с собой и там остаться навечно, чтобы уже никто и никогда не смог отнять его у меня. Я даже была готова забыть о Божьем наказании… Но потом все возвращалось на место. Я понимала, что не смогу и руку на него поднять — таким чистым, добрым и настоящим он был.

Джастина потрясенно покачала головой.

— Мама, ты никогда не разговаривала со мной на эту тему, никогда не была такой откровенной.

Мэгги снова налила коньяк в рюмки, стоявшие на столе и, отпив немного жгучего янтарного напитка, долго молчала.

— Джастина, — наконец сказала она, — все в мире движется — и время, и мы с ним. В моей жизни было так много поступков, достойных сожаления, что я должна была рассказать о них хотя бы дочери. Бог уже несколько раз посмеялся надо мной, отомстив за ту кражу, которую я пыталась совершить. Он отнял у меня любимого, а затем сына, который, я надеялась, никогда не променяет этот мир на Бога. Вот почему я никогда не пойду на исповедь к священнику. Как я могу рассказать ему о том, в чем боялась признаться самой себе? Лишь человек, не связанный обетом, может понять меня и найти в себе силы, чтобы не осудить.

Джастина взглянула на мать.

— Ты думаешь, что таким человеком могу быть я? — осторожно спросила она.

Мэгги уверенно кивнула.

— Да. Джастина, я не пытаюсь строить иллюзии. Во многом ты была и стала не такой, какой я хотела тебя видеть. Многое сыграло в этом свою роль — и то, что наш брак с твоим отцом был случайностью, ошибкой, и то, что я не могла отдать тебе всю свою любовь, потому что возлагала все свои надежды на Дэна, и многое другое. Но ты взрослый человек со своими твердыми убеждениями и взглядами на жизнь, ты крепко стоишь на ногах…

При этих словах Джастина едва удержалась от того, чтобы не расплакаться. Ах, мама, мама, как же ты ошибаешься! Считать меня твердой и ни о чем не сомневающейся холодной царицей — такая же ошибка, как верить в то, что на земле возможно царство Божье. Ну да ладно, мама, ты об этом не знаешь и не надо. Я была плохой актрисой, если бы не могла сыграть перед тобой роль твоего счастливого ребенка, который наслаждается жизнью, получив от нее все возможные блага. На самом деле все не так, все далеко не так. И у нас с Лионом все не так безоблачно. В последнее время мы опять не можем найти ключ друг к другу. Ох, как долго не можем. Вроде бы все есть — и любовь, и деньги, и дом. Но нет семьи. Нет чего-то глубокого, теплого, что было в этом доме, в Дрохеде. Может быть, все это из-за того, что они живут слишком современной, слишком напряженной и слишком насыщенной жизнью? Лион часто бывает в отъездах, у него много дел, и не только в Европе. Он так долго ждал, когда она вернется к нему, но в результате ничего не изменилось. Они по-прежнему видятся раз в неделю, а когда у них появляется возможность побыть друг с другом подольше, они даже не могут найти общую тему для разговора. Она так и не смогла привыкнуть к его политике. Как ни странно, но сцена тоже начинала надоедать ей. И хотя роли Дездемоны и леди Макбет были для нее по-прежнему коронным номером, она чувствовала, что начинает терять вкус к игре.

Но мать ничего не должна знать об этом. Пусть думает, что у ее последней надежды все хорошо.

— Джастина, тебе, конечно, рано об этом думать, — сказала Мэгги, — но своими глазами ты видишь пример того, что делает с людьми время. Прошу тебя, хотя бы изредка задумывайся над существованием того мрачного рубежа, который всем когда-нибудь предстоит пересечь. Женщины часто не задумываются об этом, а ведь это просто необходимо… Мы с Ральфом тоже думали об этом. Возможно, ему было легче. Он надеялся на то, что с ним Бог. Я не могла позволить себе такой роскоши. Мне все чаще приходит в голову мысль согласиться с Диком и уехать отсюда. Я очень люблю Дрохеду, но она начинает тяготить меня. Слишком много здесь связано с прошлым, а с ним надо расставаться вовремя.

Вдалеке послышался заливистый смех Дженнифер, топот копыт, и скоро на поляну перед домом влетел Дик на своем скакуне. Девочка сидела впереди него, и он одной рукой придерживал ее, а другой держал поводья. Увидев Мэгги с Джастиной на веранде, он остановил коня, спрыгнул на землю и помог спуститься Дженнифер.

— Принимайте наездницу, — крикнул он женщинам. Дженнифер со всех ног бросилась к матери и защебетала:

— Если бы ты только знала, как мы быстро скакали с дядей Диком! Я уже почти научилась ездить на лошадке.

— То-то я вижу, как ты ловко ездишь впереди дяди Дика. Так любой сможет, — поддразнила ее мать, и девочка обиженно отвернулась к бабушке.

— Бабушка, мама ничего не понимает, но ты же знаешь, что на маленькой лошадке быстро не поскачешь. А я хотела очень быстро, поэтому дядя Дик и посадил меня к себе. Он мне не разрешает поехать одной на большой лошади.

— Правильно делает, — сказала ей Мэгги. — Когда подрастешь, тогда будешь скакать на большой.

Дик стоял перед верандой, с улыбкой слушая разговор, и Джастина после разговора с матерью теперь как бы заново видела его. Она всегда испытывала к нему симпатию, и ей было жалко этого сильного и в общем-то такого несчастного человека. Нелегко жить, когда знаешь, что любимый человек постоянно думает о другом, пусть и мертвом.