Заклинатель драконов - Сигел Ян - Страница 37

Она ему не принадлежала, — сказал Рэггинбоун.

Не хочу, чтобы он был здесь. — Робин потерял свою обычную выдержку. — Тот еще тип. Слишком много разговаривает. — Еще одна длинная пауза. — Еще и Эбби хотела приехать. Такая же. Я сказал, чтобы не приезжала. У нее своя работа — следить за домом — и все. Не думаю, что нам обоим нужно быть здесь. Мне кажется… Я думаю, Ферн скоро должна здесь появиться.

Она скоро придет, — подтвердил Рэггинбоун. Он вовсе так не думал, но понимал, что сейчас необходимо слукавить.

Внезапно что–то изменилось, но на этот раз не было легкого подергивания, тело Ферн содрогнулось очень сильно. Оно напряглось, будто в конвульсии, щеки внезапно покраснели, на коже выступили крупные капли пота. Постель промокла в одно мгновение. На мониторе линия пульса прыгала, как бешеная, зигзагами кидаясь от края к краю экрана. Однако лицо оставалось неподвижным, безжизненным, как если бы Ферн была просто куклой, тряпичной куклой на веревочках, которую приводят в движение руки невидимого кукловода.

Рэггинбоун схватил ее левую руку — по руке пробежала судорога — раздался запах опаленной плоти. Робин высунулся в коридор и стал звать на помощь, а когда он обернулся, тело снова было тихим, руки вялыми, пульс вернулся к обычному состоянию, и только кисть левой руки была сжата так, что пальцы ее окаменели от напряжения. Сестра влетела в комнату в тот момент, когда Рэггинбоуну удалось разжать ее пальцы. Робин закричал от ужаса, даже Рэггинбоун не смог справиться с собой и инстинктивно отпрянул. Потому что разомкнутая кисть была сожжена — сожжена почти до костей. С пальцев свисали клочья оставшейся кожи, трещины в плоти заполнились кровью. Сестра побледнела и кинулась за доктором. Робин произнес:

— Господи боже мой, — и стал снова и снова повторять это, и потом наконец сказал: — Вода. Нам нужно достать воды. Она, должно быть, в агонии.

Но лицо Ферн по–прежнему ничего не выражало.

Часть вторая

ХИТРОСТЬ ДРАКОНА

Глава восьмая

З

десь, под Древом, Времени нет. Она не помнит, когда появилась здесь, не помнит, как попала сюда, все ее воспоминания принадлежат этому месту, месту, где они жили в это Время. Смутно она припоминает переменчивое постоянное движение — истекание из тела, быстрое нападение смерти. Ничто так не убивает, как Время. Здесь не настоящие день и ночь, бессмысленный контрапункт повторяется при бесконечно звучащей мелодии, и времена года вращаются вокруг Древа, вращаются, и вращаются, и возвращаются туда, откуда они появились. Сисселоур говорит ей, что она может видеть одни и те же кружащиеся, тускнеющие, падающие листья сезон за сезоном, видеть все их прожилки. Даже головы — те же самые, они только зреют до гниения, гниют только для того, чтобы раздуться, и созревают до того, как колесо карусели обернется к началу. Здесь ничего не развивается. Все здесь —-застой.

В пещере — пещере под корнями Древа — темно. Толстые клубни образуют стены, свиваются в колонны, взвиваются вверх, чтобы сплестись во впадины и выпуклости кровли. Местами корешки свисают вниз, как сталактиты, как щупальца живых волокон, и все они покрыты волосками, впитывающими пищу из окружения. Они поднимаются дыбом, если пройти близко от них, как если бы они чуяли возможную еду. В самом центре находится шишковатый корень, изогнутый, как окаменевшая змея доисторических времен, в нижней его части ответвляется слой корня, который образует естественный дымоход. Корень закоптился от огня заклинаний, но он целехонек. Дерево равнодушно к подобным вещам. В стороне от тусклого мерцания огневых кристаллов, которые постоянно тлеют, есть и другой, неяркий свет. Флюоресцирующие наросты цепляются за бугры клубней и висят плоскими чашами на крюках в стенах, из этих чаш светляки испускают пульсирующий, неверный зеленый свет. Это бабочки здешней моли. Сисселоур говорит, что нужно запоминать, где они находятся в виде коконов, иначе вылетит моль размером с ладонь, полетит на огонь заклинаний, сгорит там, источая зловоние, и тем повредит волшебству.

Меблировка скудная: несколько стульев и стол из мертвой древесины, одеяла из грубой, необработанной ткани, подушки, набитые сухой травой. Жуки точат дерево, клещи зарываются в подушки. В нише между корнями горят опавшие листья и сухие ветки, все, что не дает пламени, на этом огне готовят пищу. В другом углублении льется струйкой вода, скорее, вода даже не струится, а капает, падая откуда–то сверху, с Древа, оттуда, куда проникает дождь. Там она моется, хотя другие делают это редко. Их запах смешивается с запахом Древа, становясь частью его, наполняя пещеру зловонием сырых растений, но она уже привыкла и не замечает этого.

Свет огня заклинаний колеблется между корнями, странно оживляя стены. Над ней нависает нечто похожее на лицо, бледное, луноподобное лицо поверх раздутого туловища под толстым бугром спутанных волос. Эта плоть имеет полужидкую структуру, она волнуется и вспучивается будто в поисках удобной формы, где–то внутри, наверное, должна быть некая конструкция из костей и мускулов, но появляется еще одна масса, которая, кажется, не имеет никакой связи с первой, ее скелет окутывает нечто похожее на желе. Очертания никак не фиксируются, рот растягивается в жадную дыру, окруженную губами, нос сильно выдвинут, ноздри видятся на лице огромными провалами. Глаза с тяжеленными веками, как глаза зверя, белок переливается всеми цветами радуги, а радужная оболочка такая же темная, как зрачок. Кожа существа удивительно гладкая, бледная, как молоко, там и сям поблескивает тонким глянцем слизи. Богатая одежда роскошным мощным валом покрывает чудовищную фигуру, но бархат стерся до залысин, кое–где проглядывает потертая вышивка. Цвета одежд сливаются друг с другом в своей мрачности, их очертания следуют за движениями хозяйки.

Это Моргас, королева–ведьма, объявившая сама себя величайшей из ведьм. Сила сочится из всех ее пор, и в соединении с запахом пота эта смесь запахов более удушающая, чем любая другая вонь. Но девушка не съеживается при ее появлении. Ее ненависть на минуту вспыхивает красным пламенем внутри ее существа: это то, что она чувствует и о чем никто не догадывается, ненависть глубоко прячется в ее сердце, подпитывает его до поры до времени, пока огонь не будет готов вырваться наружу.

Вместе они следят за огнем заклинаний и впитывают древние знания. Они видят фантомы, танцующие в Эзмоделе; пузатых сатиров и фавнов с глазами без белков и с копытами вместо ступней ног, видят крылатых сильфид, которые, как москиты, облепили свою жертву, и видят других нелепых, гротескных чудищ, которых Природа не задумывала. В Саду Потерянного Разума щупальца растений цепляются за щиколотки неосторожных весельчаков, цветы львиного зева хватают своими челюстями их конечности, и орхидеи обнажают свои смертоносные жала. Над радужным озером кружит Феникс, он взмахивает крыльями, из которых сеется огненная пыль, но не останавливает свой полет, не спускается вниз, даже чтобы поесть.

Смотри, — говорит Моргас. — Он больше не спит. Он вернулся, чтобы взять реванш, ему хочется, чтобы ты умирала медленно, чтобы долго страдала. Нам стоит большого труда уберечь тебя.

Я его не боюсь, — говорит девушка.

Вот и хорошо, — — соглашается Моргас. — Я — та единственная, кого ты боишься.

У него далеко идущие планы, широко раскинулась его сеть. Он создавал и вынашивал эти планы тысячи лет, то становясь демоном, то — святым, вливая свою силу в толпы амбулантов, нашептывая свои слова их беззвучными ртами. Некоторые из этих планов заброшены, оставлены лишь оборванные концы, пусть их разгадывает история; другие — развиваются, становятся все более замысловатыми, их основные идеи перемешиваются в невообразимой сложности. Это образует структуру существования, а Эзмордис управляет ее движением, перекраивая все на свой лад. И где–то в глубине этого лабиринта существует единственная ниточка, которая, как чувствует девушка, ведет к ней. Девушка ничего не знает об этом, просто чувствует, как чувствуют ненависть.