Удача любит рыжих. (Трилогия) - Быкова Мария Алексеевна - Страница 138

— Но почему так? — не выдержала я после очередного лубка. — Если человек смог написать такое… такое классное стихотворение, какого мрыса он остальное-то писал через пень-колоду?

Эльфийка чуть помолчала. Глаза у нее были, как я мимоходом отметила, зеленые, точно лучшие гномьи изумруды.

— Потому что надо работать, — наконец сказала она. — Проще писать про верблюдов.

— Разве проще? — справедливо усомнилась я. — Оно длинное, написано в одном размере, рифмы вполне пристойные. Нет, по содержанию — комедия, но чисто технически…

— Поверь мне, — она чуть улыбнулась, — техника — это несложно. Пара лет опыта — и рифмы подбираются почти мгновенно. А когда настроился на волну, можно написать и сорок поэм. Вот только верблюд — он верблюд и есть. Им и останется до скончания веков.

— Послушайте, — вдруг вспомнила я, — а как вас зовут? А то мы толком даже и не познакомились…

Она чуть замешкалась, опуская ресницы; а секундой позже дверь в зал отворилась, и поэтесса из жюри (не главная, помельче — главной двери несолидно открывать) пригласила всех зайти. Начиналась церемония награждения.

Я привычно устроилась под витринку. Та приветственно зашаталась.

— Уважаемые конкурсанты! — Главная поэтесса постучала чем-то по столу, привлекая всеобщее внимание. Народ стих, проникнувшись серьезностью ситуации. — Мы долго совещались и не могли назвать победителей. Все вы читали очень хорошо, у многих есть творческий потенциал — словом, мы решили рекомендовать на следующий тур тех, для кого, на наш взгляд, это будет полезнее. Этим участникам будут вручены дипломы, а также рекомендации для публикации в сборнике работ «Шаги в науку — 3946». Всем прочим будут выданы свидетельства об участии в нашем творческом конкурсе.

И началось.

Эмоций здесь было, пожалуй, побольше, чем на чтении стихов. Адепты боялись, они завидовали, они страстно желали получить приз: не имеет значения, какими были твои стихи, главное — получить! Они вслушивались в каждый звук выговариваемых председательницей фамилий — а вдруг ошибка, вдруг неправильно прочли, может быть, это мой диплом?! Я вслушивалась в их чувства как музыкант в сыгранную чужаком симфонию. Точно, четко, технично, но, видят боги, лучше бы этой музыке не рождаться на свет.

А эльфийка…

Эльфийка молчала.

Лауреатство, а вместе с тем и право напечататься в сборнике получили семеро человек. Среди них — Полин, под обаяние которой попало и это, казалось бы, столь неподкупное жюри. Когда ей это было надо, алхимичка изумительно умела прикидываться маленькой, белой и пушистой; глаза у нее в такие минуты становились такие большие и несчастные, что в душах у зрителей немедленно просыпалась совесть. Не дать такой диплома было все равно что пнуть котенка. Попал в лауреаты и этот… певец верблюдов, борайкосов и нудистских пляжей. Попала, кажется, девочка с рассказом про Изабеллу — а может быть, и нет, ее-то я помнила плохо.

Наконец все дипломы раздали. Народ было зашушукался, обсуждая свое и чужое; страсти не спадали — напротив, накалялись еще сильнее. К зависти, страху и тщеславию добавилась еще и обида; мрыс, я чувствовала, как здесь становится все хуже и хуже. Совсем плохо… очутись здесь хоть один истинный талант, все было бы проще. Ибо настоящее?.. — настоящее легко бы успокоило все страсти.

Но такого не было.

Председательница кинула на нас очередной опасливый взгляд, и эльфийка неожиданно кивнула. Опустила плащ на спинку кресла, расчехлила свой непонятный предмет — и я сообразила, на что именно он был так похож.

Это оказалась лютня.

— Господа, — то ли с испуга, то ли с усталости голос председательницы дал трещину, — нам оказана великая честь. Сегодня в этом зале с нами была не кто иная, как знаменитая поэтесса Ларисса аунд Велле. Ларисса-Чайка… Быть может, вы, мистрис, пожелаете сказать что-нибудь начинающим поэтам?

— Пожелаю, — серьезно согласилась эльфийка. Она выбралась из-под витринки и с легкостью, присущей ее расе, пересекла зал. Стало тихо; множество глаз внимательно смотрели на женщину с лютней в руке.

— Вы пришли сюда соревноваться… — Ларисса говорила в полной тишине, и голос ее чуть звенел, легко наполняя пространство зала. — Вы пришли сюда за победой — и теперь не можете смириться с поражением. Но вы проиграли раньше — когда думали о победе. Когда каждый хотел стать первым. А надо было — единственным.

Я вздрогнула. Чувство дежавю было таким сильным, что я не сразу поняла, что мне напомнила эта фраза. Ну конечно же… первое березня, кабинет Рихтера, я сижу на парте и смотрю в окно.

«Наступает момент, когда понимаешь, что главное — быть не первым, а единственным. И не в смысле устранения конкурентов…»

Эльфийка замолчала, точно не в силах выразить то, что хотелось бы, словами. Тронула струны лютни и не запела — заговорила, негромко и ровно, голосом подчеркивая жесткий ритм:

Я молчала, затаив дыхание. И точно так же молчал весь зал: ни шелеста, ни шороха, ни единого слова. Только голос, ровный и немного усталый; только лютня, только тихая, печальная мелодия — без надрыва, столь любимого «юными поэтами», без надуманного трагизма. Чего уж теперь… когда ничего не вернуть…

Настоящее. Вот это было — настоящее.

Искреннее.

Резким движением эльфийка прижала струны. Мелодия оборвалась; и в тот же миг Ларисса, по-прежнему держа инструмент в левой руке, коротко кивнула слушателям. Выпрямилась — четкая, как написанный единым взмахом кисти восточный иероглиф. И быстро, так быстро и легко, будто к сапогам у нее были приделаны крылья, вышла из зала прочь.

Несколько секунд в комнате было тихо. А когда в ней заново родились звуки, были они поначалу тихими и несмелыми, но минуло от силы минуты три, когда все заново заговорили в полный голос. И вновь шуршали пергаменты, и запихивались в сумки дипломы, и спешно писались адреса на полях черновиков… но солнечный луч, падавший чуть наискось из окна, был все-таки светел. И от него шло тепло — настоящее весеннее тепло.

Значит, жить все-таки можно. Правда?..

Вечером мне доставили посылку.

Полин, балансируя на стуле, прикрепляла диплом к гвоздику на северной стене. Рамка, в которую был вставлен пресловутый диплом, розовела, как любимая галлюцинация эмпатов всех времен и народов, — известно же, что, держа экзамен на мастерство, всякий душевед должен выбрать себе глюк Большинство, говорят, выбирают розовых слонов. Возвращаясь к рамке: сделана она была из толстого стекла, а по краю ее украшали густо налепленные бабочки, цветочки и упитанные купидончики.