Верная Рука - Май Карл Фридрих - Страница 234

— Го-окшо — внимание! — сказал я ему так громко, чтобы он мог услышать меня, несмотря на пение индейцев.

Он слегка наклонил голову — кивок, который заметил только я и который означал, что он почувствовал мое прикосновение и понял мои слова. Он был связан тремя ремнями. Двумя он был привязан к стволу — один держал его за щиколотки, другой был затянут вокруг шеи. И еще одним ремнем ему связали руки, обведя их вокруг дерева. Почти так же, как теперь я освобождал Апаначку, однажды я спасал Виннету и его отца Инчу-Чуну, которых так же привязали ремнями к деревьям киовы. Я был убежден, что Апаначка будет вести себя не менее осторожно и сообразительно, чем они тогда. Поэтому я вытащил нож, и нескольких ударов было достаточно, чтобы разрезать ремни на его ногах и руках. Однако чтобы добраться до ремней на шее, мне надо было встать во весь рост, что было очень опасно -лишь один случайно брошенный взгляд какого-нибудь осэджа, и меня бы заметили. Но тут мне на помощь пришел случай. Один из танцоров подошел слишком близко к воде, из-за одного неловкого движения поскользнулся на влажной земле и плюхнулся в воду. Раздался взрыв хохота, и все глаза устремились на насквозь промокшего «бизона». Этим я и воспользовался. Быстро встал, нанес один удар ножом и тут же снова лег на землю.

— Байте, тоок омину — следуй за мной! — сказал я ему и отполз немного назад.

Двигаясь назад, я не упускал команча из виду. Он еще немного постоял, потом вдруг нагнулся и проскользнул ко мне в кусты. Теперь мне было безразлично, что произойдет дальше — поймать его они уже не смогут! Я взял его за руку и потащил за собой. Тут опять сверкнула молния и оглушительно грянул гром, и через мгновение с небес на нас хлынули потоки воды. Танец должен скоро кончиться, и тогда они, конечно же, заметят исчезновение пленника. Я резко поднялся, дернул за руку индейца, и мы бросились прямо через кусты к Хаммердалу. За нами раздались крики и рев сотен голосов. Толстяк протянул мне ружья, и я тут же вскочил на лошадь. Апаначка увидел своего коня и тоже, не удивляясь и не медля ни секунды, вскочил в седло. Мы поскакали, хотя очень торопиться не было необходимости, потому что шум дождя заглушал стук копыт.

Мы поехали не в том направлении, откуда прибыли, а к Ки-пе-та-ки, где мы договорились встретиться с Виннету. До этого места было не меньше четырех часов езды. Учитывая, что у Виннету не было особых причин быстро уезжать с места нашей вчерашней стоянки, по моим расчетам, мы должны были оказаться у «Старухи» раньше его. Он ведь предполагал, что наша разведка займет больше времени, чем оказалось на самом деле. Кроме того, чтобы узнать, сколько собралось осэджей, нам надо было, если это не будет связано с большой опасностью, дать знать осэджам, что бледнолицые предупреждены об их нападении (чтобы этого нападения не было вообще). Этого сделать нам уже не удалось. Однако я чувствовал себя все равно очень довольным, потому что сумел спасти друга. Что-то мне подсказывало, что теперь нас с молодым и славным вождем найини-команчей будет связывать нечто особенное. Я обычно доверяю своему внутреннему голосу, он редко меня обманывает.

Апаначка еще не разглядел меня до конца и не узнал, кто его освободитель. Мы с Диком Хаммердалом ехали немного впереди него, поэтому он сквозь ливень мог различить лишь очертания наших фигур. Я решил разыграть его и пока оставить в неведении, не открываясь ему. Поэтому я наклонился к Хаммердалу и сказал ему приглушенным голосом:

— Если он спросит, кто я, не говори ему.

— А кто он сам?

— Вождь команчей. Но ты не говори ему, что знаешь это, а то он догадается, что я знаю его.

— А можно ему знать, что мы едем к Виннету?

— Нет. Об апачах ни слова.

— Well! Значит, обо всем молчать?

— Да.

Осэджи, наверное, быстро сели на лошадей и рассыпались по округе. Однако, близко от себя мы, конечно, никого не видели. В потоках воды, обрушившихся на землю, было очень трудно не потерять выбранного направления. Стояла непроглядная тьма, хотя иногда и сверкали молнии, которые, впрочем, не помогали разобраться в окружающей обстановке, потому что слепили глаза. И так продолжалось больше двух часов. Никаких разговоров вести было невозможно, поэтому мы лишь изредка окликали друг друга.

Собственно, мне и не нужно было опасаться, что Апаначка узнает меня раньше, чем мне этого хотелось бы, потому что я был одет совсем по-другому, нежели тогда, когда мы познакомились с ним. Кроме того, я опустил широкие поля своей шляпы так низко, что моего лица не было видно.

Наконец дождь перестал. Но тучи еще не рассеялись, поэтому было по-прежнему темно. Я погонял свою лошадь, чтобы избежать преждевременных расспросов, поэтому Апаначка обратился к Хаммердалу. Я не собирался прислушиваться к их разговору, но те несколько слов, которые случайно все-таки услышал, меня заинтересовали. Поэтому я придержал лошадь, стараясь, однако, не выдать себя. Апаначка использовал наречие, которое знает каждый, кто живет на Западе — будь то белый или краснокожий, — и которое состоит из английских, испанских и индейских слов. Он, наверное, только что спросил толстяка, кто я, потому что тот ответил:

— Он плэйер, и больше ничего.

— А кто это такой — плэйер?

— Артист, который везде ездит и исполняет танцы медведей или бизонов, как осэджи, которых ты видел недавно.

— Уфф! Бледнолицые — странные люди. Краснокожие слишком горды, чтобы танцевать для других. Скажи мне, как его зовут?

— Его зовут Каттапттаматтафаттагатталаттаратташа.

— Уфф, уфф, уФф! Мне надо будет еще много раз услышать это имя, прежде чем я смогу его выговорить. Почему добрый бледнолицый, который спас меня, не разговаривает с нами?

— Потому что он не услышит, что мы ему скажем.

— Он глухой?

— Абсолютно.

— Это очень печалит мое сердце, потому что он не сможет услышать слова благодарности, которые ему хотел сказать Апаначка. Есть ли у него скво, есть ли у него дети?

— У него двенадцать скво, потому что каждый артист должен иметь двенадцать жен, а еще у него двенадцать раз по двадцать сыновей и дочерей, которые тоже все глухие и абсолютно ничего не слышат.

— Уфф, уфф! Поэтому он может общаться с женами и детьми только знаками?

— Да.

— Тогда у него должно быть в запасе десять раз по десять и еще больше знаков! Кто же может всех их запомнить! Он, наверное, очень храбрый человек, если отваживается ездить по этим диким местам, потому что здесь вдвойне опасно, если приходится полагаться лишь на свои глаза.

Веселился ли Дик Хаммердал таким образом, выдавая меня за глухого, или он просто болтал первое, что взбрело ему на ум, «какая разница!», как любил он сам выражаться, потому что произошло нечто, что поставило все на свои места. Сквозь стук копыт наших лошадей мне послышался стук копыт еще какой-то лошади. Я сразу же остановился и как можно тише окликнул Дика и Апаначку, чтобы они тоже придержали лошадей. Я не ошибся. К нам приближался всадник, правда, он должен был проехать немного в стороне от нас. Я, естественно, предположил, что это какой-нибудь осэдж. Если я не ошибся, то он мог бы быть для нас полезен. Через него мы бы сообщили осэджам, кто похитил их пленника. Поэтому я решил поймать его.

— Оставайтесь здесь и возьмите мою лошадь и ружья, — шепнул я своим спутникам, передавая Апаначке коня, а Хаммердалу — ружье. Потом я побежал налево, где, если меня не обманул слух, я ожидал встретиться с приближающимся всадником. Когда он подъехал, я немного пропустил его, затем разбежался и прыгнул сзади на его лошадь. В этот момент, когда он проезжал, я успел заметить, что это был индеец. Он так испугался, почувствовав кого-то у себя за спиной, что даже не попытался защищаться. Я схватил его за горло, и он, бросив поводья, опустил руки. Но лошадь его, почувствовав на себе двойной груз, начала брыкаться и становиться на дыбы. Сидя не в седле, одной рукой я должен был держать индейца, а другой ловить брошенные поводья. Днем мне было бы легче, но в такой темноте я ничего не видел, и все свои усилия направил на то, чтобы не свалиться с лошади. Но тут кто-то возник из темноты и успокоил лошадь, схватив ее за морду. Я освободил правую руку и потянулся за револьвером, успев спросить: