Верная Рука - Май Карл Фридрих - Страница 258

— Я злюсь? — закричал бродяга. — Совсем наоборот.

— Злитесь, злитесь. И мы даже знаем, что скоро вы будете злиться еще больше.

— Когда и почему?

— Когда? Когда мы вас покинем. Почему? Да потому, что вы никогда больше не встретите таких спокойных и преданных вам людей.

— Это что — юмор висельника? Вы только вспомните, что вас ожидает.

— Ничего не знаю. Какая такая славная судьба?

— Да вас прикончат, всех изжарят.

— Хау! Пустяки, совершенно не страшно. Ведь когда нас прикончат, мы будем гореть спокойно.

— Чокнутый!

— Чокнутый? Послушайте, если вы нас держите за безумцев, то мне, конечно, придется оставить шутки и поговорить с вами серьезно! Так вот: если кто-то из нас и сошел с ума, то это вы, я могу поклясться! Только тот, у кого мозги не на месте, может считать, будто вы держите нас в своих руках надежно и крепко. Я хоть и полноват немножко, но сумею протиснуться через любую дыру. Долговязого Пита вы нипочем не сможете задержать — его нос торчит над всеми вашими барьерами и сетями. Олд Шеттерхэнда и Виннету — тем более! Кто воображает, что они в его власти, тот точно потерял рассудок до последней капли… Я говорю вам, и учтите, за свои слова я привык отвечать, что мы убежим от вас раньше, чем вы об этом подумаете. А вы останетесь стоять с разинутыми ртами. Или нет, мы сделаем еще лучше! Мы обратим ваше оружие против вас же и сами вас захватим. Тогда-то вы уж захлопнете свои пасти! Провести с вами вместе больше, чем один день, — позор, которого я при моей нежной душе и не менее нежном теле просто не вынесу. Мы смоемся! Не так ли, Пит, старый енот?

— Хм, — пробормотал долговязый. — Если ты думаешь, что мы это сделаем, то ты прав, дорогой Дик. Мы смоемся.

— Убежать от нас? — бродяга саркастически рассмеялся. — Запомните, ребята: это невозможно, и так же верно, как то, что меня зовут Холберс!

— Боже, еще один Холберс! Мило! А зовут вас случайно не Пит?

— Нет. Мое имя Хозия. Но почему это вас интересует?

— Хозия? Уфф! Еще бы это нас не интересовало! Конечно, интересует!

— К чему это «Уфф»! Чем вам не нравится мое имя?

Вместо того, чтобы ответить на этот вопрос, Дик повернулся к Холберсу:

— Ты слышал, Пит Холберс, старый енот, что, оказывается, этот человек носит прекрасное, благочестивое библейское имя? 142

— Если тебе кажется, что я слышал, то ты прав, — ответил тот.

— И что скажешь?

— Ничего.

— Ты совершенно прав, дорогой Пит. Если имеешь дело с бродягой, то лучше всего помалкивать, но ведь я ко всему прочему еще и очень любопытный парень, и, откровенно тебе признаюсь, мне трудно держать язык за зубами.

— Это что еще у вас там за секретные разговоры? — спросил бродяга. — Не связаны ли они с моим именем?

— Как посмотреть, но в общем-то — да.

— И каким же образом?

— Сначала я попрошу вас ответить мне на один вопрос. Скажите-ка, а не носит ли кто-нибудь еще в вашей семье похожее библейское имя?

— Есть еще одно.

— Какое?

— Джоул.

— Уфф! Снова пророк! 143 Ваш отец, кажется, был очень благочестивым, хорошо знающим Библию человеком! Не так ли?

— Ничего такого я о нем не знаю. Но знаю, что он был весьма толковым парнем и никогда не позволял пасторам водить себя за нос. В этом я весь в него.

— Так ваша мать была очень верующей?

— Увы, да.

— Почему «увы»?

— Она своими молитвами и причитаниями настолько огорчала отца, что он был вынужден скрашивать свою жизнь глотком-другим бренди. Умный человек не может спокойно выносить постоянное присутствие такой богомолки в доме. Ему только и оставалось, что идти в кабак. И это было лучшее, что он мог сделать!

— Понятно. Он скрашивал свою жизнь так старательно, что в конце концов она стала беспросветной, а его самого от этого просто тошнило?

— Да, ему это надоело, и, когда в один прекрасный день он увидел, что обладает избытком веревки, ему не пришло на ум ничего лучше, как повесить ее на прочный гвоздь, сделать петлю и просунуть в нее голову. Он провисел довольно долгое время, пока веревку не обрезали.

У меня даже руки зачесались (к сожалению, связанные), когда я услышал, какие циничные выражения подобрал этот парень за моей спиной для своего отца-самоубийцы. Хаммердал, конечно, поостерегся выказывать свое возмущение, чтобы пристыдить бессовестного бродягу, оскорбившего память своего покойного отца, он преследовал свою, тайную, цель в этом разговоре и поэтому, смеясь, продолжил:

— Да, это, конечно, очень редкий случай: человек с дурными наклонностями сует голову в петлю, чтобы от них избавиться. Но, мистер Холберс, если я правильно вас понял, вы говорили, что весьма похожи на своего отца?

— Да, я это сказал.

— В таком случае храни вас Бог от веревки!

— Хау! Если я в чем-то и подобен ему, то только не в этом. Жизнь так прекрасна, что я буду стараться изо всех сил продлить ее. По крайней мере, у меня никогда не появится желания засунуть голову в петлю. У меня нет ни малейшего повода к этому, и, кроме того, я не настолько глуп, чтобы взять вечно молящуюся и рыдающую женщину в дом.

— И все же я не беру обратно своего предупреждения! Уже бывало так, и не раз, что кто-то оказывался в петле, не имея к этому ни малейшей склонности. Ты ведь не возразишь мне, Пит Холберс, старый енот?

— Хм! Я не стану возражать, если ты считаешь, что такое бывает. Но я добавлю к твоим словам еще кое-что: этот мой тезка, который так же умен, как и его отец, вероятно, меня понимает.

— Zounds! 144 — воскликнул бродяга. — Это что, деликатный намек на виселицу?

— Почему бы и нет? — спросил Хаммердал.

— Потому, что я против таких намеков.

— Я не пойму, отчего вы так сильно расстраиваетесь. Мы хотели всего лишь сказать, что веревка, даже без чьего-то особого желания, может вдруг оказаться на шее. И когда я предупреждал вас о веревке, то делал это из лучших побуждений!

— Большое спасибо! Но я обойдусь как-нибудь без подобных предупреждений.

— Well! Чтобы все же перейти к вашей матери, я хотел бы узнать, не обладала ли она какими-нибудь другими качествами, кроме набожности, которые сохранились бы у вас в памяти?

— Другими качествами? Я вас не понимаю. Что вы имеете в виду?

— Ну, например, что касается воспитания. Набожные люди имеют обыкновение быть чрезмерно суровыми к своим близким.

— Ах, это! — Бродяга рассмеялся, не испытывая ни малейшего подозрения относительно цели расспросов Хаммердала. — Увы, то, что вы сказали, правда. Если бы синяки, которые я получал, оказались бы сейчас снова и все вместе на моей спине, то я не смог бы сидеть на лошади от боли.

— Значит, методы, применявшиеся при вашем воспитании, были очень убедительными?

— Да, и применялись они чаще всего на моей спине.

— Так же обстояло дело, как я понимаю, и с Джоулом, вашим братом?

— Да.

— Он еще жив?

— Конечно, а кто думает иначе, тот и сам может оказаться очень скоро мертвецом!

— А где он сейчас со своими трогательными воспоминаниями о воспитании спины и, что весьма вероятно, других частей тела тоже?

— Здесь.

— Что? Здесь, с нами?

— Конечно. Вон тот человек, который скачет рядом с Коксом, как раз он и есть.

— Good luck! 145 D) Так здесь целых два пророка. Хозия и Джоул, оба сразу! Что ты скажешь на это, Пит Холберс, старый енот?

— Ничего, — отвечал долговязый.

— А какое вам, собственно, дело до меня и моего брата? — поинтересовался бродяга, которого наконец удивила тема беседы.

— Вы это скоро, вероятно, узнаете. Скажите-ка мне еще: а кем был ваш отец?

— Он был всем, чем может быть человек, что, вероятно, и раздражало его жену.