Верная Рука - Май Карл Фридрих - Страница 295

Об этом я размышлял все время моей вахты, и только когда разбудил Апаначку, сменявшего меня, ощутил, как сильно я устал, но несмотря на это, еще довольно долго думал о тайне, к которой меня не допустил Верная Рука, мне мерещилась заброшенная могила где-то высоко в горах, я, казалось, слышал плач женщины, время от времени зовущей Вава Деррика. Во сне эта картина повторилась. Когда утром я проснулся, то из всего сна вспомнил только то, что возле могилы сцепились в смертельной схватке какие-то две фигуры, но больше я ничего припомнить не мог.

Глава IV

У ЧЕРТОВОЙ ГОЛОВЫ

Мы находились высоко в Скалистых горах и двигались верхом по восточному склону Па-Саверепаев — Горы Зеленой Воды. Панорама, раскрывавшаяся перед нашими взорами, была поистине величественной. Гигантские горные массивы перемежались отдельно стоящими скалами самых разных оттенков, в зависимости от того, какая порода в них преобладала. То были километровой высоты и длины гранитные монументы с бастионами, кажущимися непреодолимыми. Оглядевшись, мы увидели на востоке, у наших ног, прерии — море шелковистых трав без конца и края. Вокруг текли ручьи — как жидкое и, если возможно такое сравнение, пенистое серебро. Одна на другую, громоздились гранитные ступени, на них пустили корни мощные бальзамические ели. В одном месте, у подножья такого каменного гиганта, окопался целый «лес» колоссальных колонн, за которыми непроходимой стеной стоял настоящий густой лес, скрывающий множество тайн этого заоблачного мира. По склонам гор в воздухе плавали серебристые, золотые точки, алмазные отблески этого серо-голубого покрывала Скалистых гор…

Мы медленно шли среди всего этого великолепия. Нашей единственной целью на сегодня был Па-Савере, то самое одинокое Зеленое озеро, о котором так много всего рассказывали индейцы в своих легендах. Там мы переночуем и наутро спустимся в парк Сент-Луис, где я надеялся получить наконец разгадки многих тайн.

После утренних приключений в Медвежьей долине мы отпустили всех капоте-юта, поверив им на слово. Раз уж среди нас был Олд Шурхэнд, нам не было нужды спешить, и мы пустили юта перед собой, следуя известной истине — не слишком дружелюбно настроенных к тебе людей всегда лучше держать не позади, а впереди себя.

Воины юта относились к нам весьма враждебно, хотя им грех было на нас жаловаться: обращались мы с ними довольно мягко, никого и пальцем не тронули. Но тем не менее Тусага Сарич, когда его развязали, произнес:

— Олд Шурхэнд сказал мне вчера вечером, что он еще с нами не разделался. Он неверно сказал, ибо это мы еще с ним не разделались. Он убил двух наших воинов.

— За это он принес вам четыре шкуры, — ответил Виннету.

— Мы их не получали!

— Ну так заберите их!

— После того, как у них обрезали уши и когти? Нет уж! И даже если мы их получим, то взамен можем даровать ему жизнь, но не свободу. Отдайте его нам!

— И таща вы его убьете…

— Да, потому что где выкуп за его жизнь, где шкуры? Пролита кровь юта, и нам нужна его кровь тоже.

— Уфф! Олд Шурхэнд и Олд Шеттерхэнд стали друзьями всех краснокожих. Мы ничего плохого вам не сделали и хотим раскурить с вами трубку мира, прежде чем сегодня уйдем отсюда.

— Мы не верим вам!

— И хотите быть врагами не только Олд Шурхэнда, но и нашими?

— Да.

— Без всяких на то оснований?

— Неужели вождь апачей в самом деле думает, что у нас нет оснований для ненависти? Разве он не нападал на нас, не брал в плен, хотя мы не делали ему ничего плохого?

— Это нельзя было назвать пленом. Мы связали вас лишь на одну ночь, на всякий случай, а сейчас освобождаем.

— Плен есть плен! Между нами отныне и навсегда останется вражда.

— Тусага Сарич, вождь капоте-юта, может оставаться при своем мнении. Виннету, вождь апачей, никогда не принуждает других дружить с ним, и не в его правилах бояться врагов. Юта могут уходить!

— Да, и пусть уходят, болваны, — воскликнул Хаммердал. — За дружбу я был бы вам благодарен, потому что с нее на Диком Западе всегда начинается настоящее братство. Так я думал раньше. А теперь, из-за вашего предательства, я думаю, что, если тебе предлагают дружбу, сначала надо еще проверить, на хотят ли тебя надуть. Не так ли, Пит Холберс, старый енот?

— Нет, — ответил его долговязый приятель.

— Ах, ты считаешь, что я не прав. А может, ты знаешь кого-то, кто не надул бы нас? Проверенных друзей я, конечно, не имею в виду.

— Да, пожалуй, ты прав.

Да, он, разумеется, знал, что говорил. Я сам прошел через этот опыт, конечно, не без помощи таких же, как и я сам, выходцев из Европы. Много раз мне встречались люди, которые сначала приближали меня к себе, называя другом, а потом всякий раз повторялась одна и та же история, суть которой Хаммердал совершенно верно определил словом «надуть». Для индейца предать друга — невозможно, дико, немыслимо, а для большинства бледнолицых — само собой разумеющееся. И мне, как издателю собственных трудов, есть что сказать на эту тему. Хуг!

Итак, юта снялись. Конечно, нам было невыразимо жаль красивых шкур, которые мы выложили перед ними и дали испортить, но взять с собой мы их не смогли, поскольку не знали, каким путем пойдем обратно — и закапывать их, чтобы потом забрать, никакого смысла не имело. Господи! Кто может сказать, сколько мехов и шкур ушло по этой же причине в землю в буквальном смысле слова!

Мы не пошли сразу по следам юта: это было бы ошибкой, а подождали до полудня, чтобы расстояние между нами было как можно больше. Но как только мы тронулись в путь, сразу же, как только мы смогли прочитать их следы, стало ясно, что они торопятся, и двинулись по тому же пути, что и мы. Это отнюдь не было добрым знаком для нас.

— Мистер Шеттерхэнд, они что, собираются напасть на нас? — спросил меня Апаначка.

— Думаю, да, — ответил я.

— Тогда они должны идти не впереди нас, а позади!

— Так они скоро и сделают. Я полагаю, они приложат все усилия, чтобы стать невидимыми для нас.

Я оказался прав. На следующую ночь разразилась гроза, продлившаяся до утра, и, когда мы попытались разыскать следы юта, все они оказались смыты дождем. Шурхэнд следующие два дня был необычайно молчалив и старался держаться от меня подальше, причем выглядело это не слишком вежливо. Разумеется, это не было проявлением какой-то враждебности или обиды по отношению именно ко мне лично, я понимал, что он борется сам с собой, будучи не в силах решить, как ему дальше вести себя — продолжать игру в молчанку или мириться.

Я решил не помогать ему в этой борьбе. Мужчина должен делать свой выбор сам. Вскоре я заметил первые признаки того, что игра в молчанку заканчивается. Он бросил несколько ничего не значащих слов кому-то невдалеке от меня, а вскоре, поравнявшись со мной, произнес:

— Я чем-то обидел вас в парке во время разговора?

— Нет, что вы, мистер Шурхэнд, — ответил я.

— Мне кажется, я был тогда невежлив…

— Я вполне понял вас: когда сильно устаешь, не очень-то хочется сыпать словами.

— Это так. Я действительно что-то подустал.

— Но все же давайте вспомним наш тогдашний разговор в Льяно-Эстакадо.

— Ну что ж, давайте.

— Вы ведь говорили с Олд Уобблом о Боге и религии?

— Да.

— И сегодня вы того же мнения, что и тогда, в ту ночь?

— Конечно!

— И вы думаете, что Бог есть?

— Не только думаю, но и знаю это точно.

— Значит, каждого, кто в это не верит, вы считаете дураком?

— Вовсе нет. Есть тысячи людей, которые не веруют, и я их нисколько не осуждаю за это, наоборот, уважаю за то, что у них есть собственные принципы и смелость эти принципы отстаивать. И в то же время есть верующие, не кажущиеся мне людьми, достойными уважения, и их сколько угодно, к сожалению.

— Интересно: а как вы называете для себя тех, кто не верит в Бога — просто неверующими, и все?

— Не знаю, что и ответить вам на это. Я понимаю, что вы имеете в виду. Существует столько типов неверующих… Один равнодушен, другой ленив, третий не в меру горделив, чтоб искать Бога, четвертый хочет сам себе быть господином и не терпит над собой никого более, пятый думает лишь о себе, шестой мечтает о власти денег, седьмой — вообще ни о чем, восьмой размышляет о первичной материи, а остальные ставят каждый на свою лошадь. У меня нет ни желания, ни права судить их, тем более выносить им какой-то приговор.