А.Н.О.М.А.Л.И.Я. Дилогия - Лестер Андрей - Страница 64

Я хотел сказать «не исчезают», но вдруг заледенел внутри. Я вспомнил вчерашнее исчезновение Инстаграмов, рассказы знакомого рюкзачника и пугающие тягостные размышления, которым я предавался сегодня ночью. Причем все эти воспоминания и мысли уместились в одной кратчайшей доле мгновения. Накатили, так сказать.

Я уже говорил, что после Переворота куда‑то подевались китайцы и карлики. И даже было непонятно, есть ли вообще теперь Китай или, скажем, Америка.

Но во‑первых, одно дело какие‑то там китайцы с карликами, а другое дело – конкретный человек, от которого остались только набор косметики в ванной и коричневые круги от цветочных горшков на подоконнике.

А во‑вторых, просто об этом не хотелось думать, в самые первые дни Переворота исчезли не одни китайцы, а еще довольно много разных людей. Кое‑кто уехал из Москвы на Юг, в лес, в провинцию, а кое‑кто… Во всяком случае, больше их никто никогда не видел. Но об этом лучше не вспоминать. Все равно ответов не найдешь. А с ума сойти можно. Не зря же тихие никогда не вспоминают или, точнее, никогда не говорят об этом.

– Просто так люди – что? – переспросила Надя. – Не исчезают? Ты это хотел сказать?

– Ну да, – сказал я и на всякий случай отвернулся.

– Ты чем‑то напуган?

– Нет, все нормально.

«Черт бы побрал их чуткость и проницательность!» – подумал я.

Не желая показывать глаза Наде, я отошел в дальний угол комнаты, присел на корточки и, как бы в дальнейших поисках, отодвинул от стены большую плетеную корзину с крышкой.

И отшатнулся, как будто увидел каракурта.

На стене была новенькая, аккуратная розеточка стационарного телефона.

13

– Не понимаю, – сказала Надя, – зачем было говорить, что у нее нет телефона, если у нее он есть?

Иногда Надя казалась старше меня на целую вечность, а иногда представлялась мне трехлетним ребенком, не понимающим, как кто‑то мог взять с уличной скамейки оставленную им дорогую игрушку. «Она же моя! Ее никто не мог взять!» – говорит человеческий детеныш и лезет на четвереньках под скамейку. «Она, наверное, упала, моя машинка», – говорит он уже из‑под скамейки, в то время как мать держится за сердце и на глазах ее проступают слезы, а отец стискивает зубы и смотрит вдаль, как в грозное будущее, сквозь которое он должен провести своего сынишку.

– Наденька, – ответил я, совмещая в себе и мать, и отца, – всякое бывает. Да может, она еще и нерабочая, эта розетка…

– Тут что‑то не так. Я не пойму. Что я людям скажу? Девчонку дали мне под мою ответственность, я жалела ее, никому не говорила, когда она перестала ходить на работу. Она не могла так поступить со мной. С ней что‑то случилось.

– А может, она просто познакомилась с парнем, влюбилась и не может расстаться?

– Ты шутишь. А меня вот что гложет. Почему в первый же день, когда она не явилась на работу, не пошла к ней домой? Почему не проверила, что с ней?

– Потому что ты знала, что в Тихой с девчонками ничего плохого не случается, – сказал я.

– Но что же делать теперь? Виновата во всем я. Значит, я должна и исправлять. Лене Адамовой я ничего не могу сказать. Она сдала девчонку под мою ответственность, попросила меня, как человека, об услуге. А сейчас она беременная, на шестом месяце, и расстраивать ее я не буду ни при каких обстоятельствах. И директору не могу сказать. Потому что он обещал держать Лену в курсе. А Анфису, может быть, даже уволит.

– Не уволит. Не такой уж он и зверь.

– Да, но Анфиса прогуляла неделю. А директор все‑таки….

– Дерганый? Ты это хотела сказать?

Надя покраснела.

– Да, надо было ввести запрет на профессии, – пошутил я.

По глазам Нади было видно, что она не оценила шутки. Но оправдываться не стала.

– Надо ее искать! – сказала она. – Немедленно. Пока не случилась беда. Но где? А если она ушла куда‑то в Тверь или на Украину? Как ее найти? Я никогда не была за пределами Тихой.

Надя имела в виду, что с момента Переворота никогда не покидала территории Москвы. Зато я покидал. Где я только не был.

Но мне очень не хотелось лезть не в свое дело. Это даже слабо сказано. Внутри меня словно сидел маленький испуганный человечек, выставлял вперед ручки и ножки, упирался в невидимую преграду и кричал: «Нет! Я не хочу! Это не мое дело!»

– Ну что! – Лицо Нади из виноватого и растерянного вдруг стало решительным и серьезным. – Поможешь мне?

– Смотри! – сказал я, показывая на подоконник. – Цветов нет. А на лестничной клетке полно. Значит, она вынесла их отсюда туда. А для чего? Чтобы поливать было удобнее. То есть попросила соседей…

– Про цветы мне понятно, – сказала она, – а про тебя – нет. Так как? Поможешь?

– Ну а как по‑другому?

– Нет, ты ясно скажи, искать вместе со мной будешь?

– Да‑да, давай начнем… – Я отвернулся. – Вот шкаф. Откроем и посмотрим. Вдруг там и телефонный аппарат найдем…

Я надеялся, что если мы поговорим о том о сём, как‑то эта тема рассосется сама собой, и не надо будет мне говорить «да». Или «нет». Потому что и то и другое было плохо.

– Ты что, боишься? – ледяным голосом сказала Надя мне в спину. Я замер.

В шкафу было встроено зеркало, и я видел себя, похожего на побитую собаку. Да еще и с синяком. На жалкую побитую собаку. Не на мужчину. Ни у одного из тихих никогда не видел я такого затравленного взгляда. Что я за человек! Вся жизнь моя была неправильной! Кроме Нади, вся жизнь была дешевой, ненастоящей… А я сам… Черт меня побери!

Я едва удержался, чтобы не ударить кулаком в зеркало.

– Нет, – глухо сказал я. – Я не боюсь.

Потом я повернулся к Наде, но не выдержал ее взгляда.

– Да, я боюсь, – сказал я, глядя в сторону. – Боюсь. Мы оба это знаем. Но я помогу тебе. Я сам найду Анфису. Я приведу ее сюда за руку.

Тут я почти что в ярости повернулся и посмотрел прямо в глаза Нади, в которых был для меня весь мир, прошлое и будущее.

– Я обещаю, – сказал я.

– Ну тогда идем, поговорим с соседями, – спустя несколько секунд сказала Надя и взяла меня за руку, за два пальца, мизинец и безымянный, была у нее такая привычка.

Она снова казалась старше меня на целую вечность.

14

Легко сказать: «Найду и приведу за руку!» Но где ее искать? И как?

Несколько утешало то, что Анфиса скорее всего отправилась не в Сектор. Иначе она прихватила бы с собой балахон и косметику. Но это же и пугало. Значит, и здесь, в Тихой, уже не все так гладко? Человек может и здесь ни с того ни с сего взять, все бросить и куда‑то рвануть? Исчезнуть? А может, ей помогли?

В общем, мы, как и собирались, первым делом пошли к соседям.

Соседи рассказали нам не много.

Действительно, Анфиса просила их, если что, поухаживать за ее цветами.

– Она так и сказала «если что»? – спросил я.

– Да, так и сказала, – ответила полная женщина лет пятидесяти с ласковым взглядом. – Она очень любит свои цветы, ухаживает за ними, однажды брала у нас книжку «Садоводство»… Мы, конечно, предложили ей оставить горшки с цветами в квартире, нам не тяжело зайти и полить, но она сказала, что у нее «бардак». – Женщина улыбнулась и оглянулась на своего мужа, седого мужчину в очках.