Карта времени - Пальма Феликс Х. - Страница 100

— Вы привели с собой убийцу, Уэллс? — вскричал Джеймс, пораженный кровавым зрелищем, разыгравшимся у него на глазах.

Уэллс ничего не ответил. Внимание его было приковано к Тому, сердце бешено колотилось. Наконец Маркус очнулся. Уэллс видел, как он схватил с пола ружье одного из своих приспешников и прицелился в капитана, который в тот же миг рванулся к нему, подняв окровавленную шпагу. Их разделяло не меньше четырех шагов, и Уэллс с испугом подумал, что вряд ли Том опередит Маркуса. И не ошибся: едва Том кинулся вперед, как тепловой луч попал ему прямо в грудь. Металлический нагрудник разлетелся на куски, точно раковина улитки под ударом молотка, и капитан рухнул назад, потеряв при падении шлем. Выстрел был такой силы, что тело еще какое-то время катилось по полу, пока не застыло в неподвижности. В середине груди Тома дымилась ужасная дыра. Прекрасное лицо было освещено. Изо рта его потоком хлынула кровь, в красивых зеленых глазах отражались лишь огоньки свечей.

С губ Маркуса сорвался победный вопль, который заставил Уэллса быстро отвести взгляд от Тома и посмотреть на пришельца. С веселым изумлением Маркус рассматривал три трупа, лежавшие на полу. Он медленно покачал головой, потом повернулся к писателям, которые, сбившись в кучу, стояли в другом конце холла.

— Недурно, мистер Уэллс, — сказал он с жестокой улыбкой, упругими шагами приближаясь к ним. — Вы меня удивили, должен признаться. Однако ваш план провалился, вот только трупов будет больше.

Уэллс не ответил, он следил за тем, как Маркус поднимает ружье, целясь ему в грудь. И вдруг почувствовал головокружение. Наверное, речь шла о состоянии, предшествующем перемещению во времени. Что ж, вопреки всему он отправится в 1888 год. Уэллс попытался не поддаться импульсу, но, очевидно, от судьбы было не уйти. Не исключено, что существует мир, где Шеклтон помог ему покончить с Маркусом и где Уэллс не попал в другую эпоху, а смог остаться все тем же Берти, но, к несчастью, сейчас он находился не в той реальности, а в другой, очень похожей на описанную в письме Уэллсом из будущего.

Убедившись в своем проигрыше, Уэллс грустно улыбнулся. Маркус опустил палец на спусковой крючок. В этот же миг раздался выстрел. Но, судя по звуку, выстрел был сделан из самого обычного оружия. И тут уже Маркус грустно улыбнулся Уэллсу. Секунду спустя он сначала опустил ружье, а потом уронил его на пол, будто оно показалось ему никчемной железкой. Затем с ленивой неспешностью, точно марионетка, у которой по одной перерезают все нити, Маркус упал на колени, сел, а потом и растянулся во всю длину своего роста на полу, улыбаясь окровавленными губами. За ним стоял с дымящимся пистолетом в руке инспектор Колин Гарретт.

Неужели все это время он следил за нами? — задал себе вопрос писатель, ошеломленный появлением инспектора. Нет, этого просто не могло быть, ведь если бы Гарретт следил за ним в изначальном мире, то есть в том мире, где ему, Уэллсу, предначертано перемещаться во времени и написать письмо самому себе, то в миг, когда писатель на глазах у всех растает в воздухе, инспектор вмешался бы и схватил Маркуса. Или в случае, если тот успел бы сбежать — не важно, перемещаясь в пространстве или во времени, — Гарретт распутал бы всю эту историю, но Уэллс знал, что ничего подобного не случится. Его будущее «я» прочло газетную статью, сообщавшую, что писатели Брэм Стокер и Генри Джеймс найдены мертвыми в таинственном доме на Беркли-сквер, где они хотели провести ночь, чтобы встретиться в привидением. Но ведь очевидно, что, будь Гарретт свидетелем событий, такой статьи просто не появилось бы. Следовательно, инспектора не было ни в том мире, ни в предыдущем. Есть только одна новая деталь, заслуживающая обсуждения, — это Шеклтон, которого он сам попросил поучаствовать в схватке с судьбой. Но тогда присутствие Гарретта объясняется просто: инспектор следил за капитаном и тот привел его на Беркли-сквер.

И Уэллс, надо сказать, не ошибся. Я, как лицо всезнающее и всевидящее, могу вас заверить: всего на пару часов раньше, после изумительной прогулки по Грин-парк вместе с мисс Нельсон, Гарретт в спешке врезался на Пиккадилли в мужчину-гиганта. Он обернулся, чтобы принести извинения, но тот человек, видимо, тоже очень спешил и даже не остановился. Такое поведение удивило инспектора, хотя и не только оно пробудило его любопытство. Тело незнакомца было твердым, как железо, так что Гарретт даже сильно ушиб себе плечо. У него почему-то сразу возникла мысль о средневековых доспехах, которые этот человек надел под длинное пальто. Уже через секунду подозрение перестало казаться инспектору таким уж абсурдным. Он впился глазами в странные сапоги незнакомца и тотчас, вздрогнув, понял, с кем свела его судьба. Он раскрыл рот от изумления, не в силах поверить случившемуся, но быстро постарался взять себя в руки и успокоиться, а потом незаметно последовал за Шеклтоном, сунув дрожащую руку в карман и сжав рукоятку пистолета. Что делать дальше, он еще не сообразил. Надо идти за ним, решил инспектор, и по крайней мере узнать, куда так спешит капитан. Они миновали всю Олд-Бонд-стрит, потом Братон-стрит, пока не попали на Беркли-сквер. Там Шеклтон остановился у заброшенного на вид дома и, не теряя времени, ловко вскарабкался по фасаду на второй этаж, после чего исчез в окне. Инспектор, наблюдавший за ним из-за дерева, не знал, как поступить. Войти в дом? Но прежде чем он успел на что-то решиться, перед домом остановился кэб, из него вышел, как ни странно, Герберт Уэллс и очень спокойно направился к дверям. Какие общие дела могут быть у писателя и человека из будущего? — подумал Гарретт. Существовал только один способ разобраться в этом. Он как можно незаметнее пересек улицу, вскарабкался по фасаду на второй этаж и воспользовался тем же окном, через которое несколькими минутами раньше проник в дом капитан Шеклтон. А дальше он мог наблюдать за происходящим внизу, оставаясь незамеченным. Инспектору открылось, что капитан явился из будущего вовсе не для того, чтобы безнаказанно творить Зло, как он считал поначалу, а чтобы помочь Уэллсу одолеть пришельца по имени Маркус, который вознамерился любым способом завладеть рукописью его нового романа.

Гарретт опустился на колени перед телом Тома и с нежностью закрыл ему глаза. Потом встал, улыбнулся писателям своей мальчишеской улыбкой и что-то сказал, но Уэллс слов инспектора уже не услышал, поскольку в тот же самый миг окружающий мир исчез, словно его никогда и не было.

XLII

Рычаг на панели управления машины времени опустился до крайней позиции, но ничего не последовало. Быстро оглядевшись по сторонам, Уэллс понял, что так и не покинул 20 ноября 1896 года. Он покорно улыбнулся, хотя его не оставляло странное чувство, будто так же он улыбался еще задолго до того, как получил подтверждение заведомо известного ему факта: несмотря на красоту и внушительный вид, это сооружение было всего лишь игрушкой. И 2000 год — настоящий 2000 год, а не тот, что выдумал мошенник Гиллиам Мюррей, — был ему совершенно недоступен. Как, впрочем, и любой год из будущего. Уэллс мог сколько угодно раз повторять заученный ритуал, но это не перестанет быть бессмысленной пантомимой: совершить путешествие во времени ему никогда не удастся. И никому другому тоже. Уэллс находился в плену у настоящего, из которого нельзя убежать.

Он выбрался из машины и с задумчивым видом подошел к окну. Ночь была тихой и спокойной. Безмятежная тишина по-матерински ласково обволакивала соседние дома и поля, мир казался трогательно беззащитным и покорным его воле. Он мог, к примеру, пересадить деревья в ином порядке, покрасить цветы какой угодно краской и совершенно безнаказанно учинить любое безобразие. Во всяком случае, глядя на отдыхающий мир, Уэллс вдруг почувствовал, что сейчас он — единственный бодрствующий человек на земле. Как ему показалось, если он прислушается, то услышит рокот волн, обрушивающихся на берег, шорох, с каким неустанно растет трава, мягкий скрип, с каким облака плывут по небесному своду, и даже потрескивание старых досок при вращении земли вокруг своей оси. И тот же покой убаюкивал его душу, потому что величайший покой спускался на Уэллса всегда, когда он ставил последнюю точку в очередном романе. Сейчас это был «Человек-невидимка». И теперь Уэллс опять находился в отправной точке, а сей миг неизменно и привлекал и пугал писателей, потому что приходилось решать, к какой истории из многих носящихся в воздухе или к какому сюжету приковать себя на долгое время. И выбирать следовало на совесть, терпеливо изучив все варианты, будто ты перед балом очутился в фантастической костюмерной, битком набитой разными нарядами. Ведь существуют истории опасные, истории, не желающие в себя никого пускать, а также истории, которые выматывают из тебя всю душу, пока ты их пишешь, или, что еще хуже, истории, подобные роскошным царским облачениям, которые время спустя вдруг превращаются в жалкие лохмотья. В сей миг, до того как ты с почтительной опаской поставишь на бумагу первое слово, еще возможно написать что угодно, буквально что угодно, и от этого по крови разливается яд свирепой свободы, столь же прекрасной, сколь и мимолетной, потому что она испарится в ту самую секунду, как ты выберешь одну-единственную историю и неизбежно потеряешь все прочие.