Часовые Вселенной - Рассел Эрик Фрэнк - Страница 186

— Что за чушь! — насмешливо воскликнул Лимингтон.— Настоящих телепатов не бывает, а гипноз сильно переоценивают. К тому же пока еще никто не создал приборов, которые могли бы засечь чьи-то тайные мысли. Да и как, черт побери, можно вести расследование, не думая?

— В том-то все и дело, что никак,— сухо ответил Грэхем.— Поэтому мне и приходится рисковать.

— Вы что, серьезно?

— Более чем! Я полагаю, а вернее, чувствую, что временами эти вещи можно обмозговывать совершенно спокойно и с пользой для дела. Но я столь же определенно чувствую, что иногда наступают какие-то непонятные мгновения, когда задумываться о них значило бы самому подставить себя под удар. А почему я так чувствую — и сам не могу объяснить. Может, я просто сдурел, только чем глубже я в это дело влезаю, тем больше ценю свою дурость.

— Почему?

— Да потому что я пока еще твердо держусь на ногах, а другие их давно уже протянули.

Грэхем повесил трубку. В глазах у него горел странный огонек. Почему-то он знал, что правильно оценивает грозящую ему опасность. Он должен пойти на риск, неимоверный риск, выступив против сил, совершенно неизвестных и поэтому особенно грозных. Неусыпная бдительность — вот нереальная цена свободы. И если ему, как и Уэббу, суждено пасть в тщетном усилии заплатить эту цену, что ж, так тому и быть!

Шеф полиции Корбетт наконец нашел того, кого искал на верхнем этаже битком набитой Центральной больницы. По словам раненого получалось, что из трех тысяч уцелевших, извлеченных из-под развалин Силвер-Сити, он был единственным, кто работал на заводе «Нэшнл кэмера».

Пострадавший был забинтован с головы до пят, даже глаз не было видно. Свободным оставался только рот. В палате стоял сильный запах дубильной кислоты — немое свидетельство того, что несчастный получил обширные ожоги. Грэхем присел с одной стороны койки, Корбетт — с другой.

— Пять минут, не больше! — предупредила усталая сиделка.— Он очень слаб, но может продержаться, если дать ему шанс.

Приблизив губы к закрытому повязкой уху, Грэхем спросил:

— Что же все-таки взорвалось?

— Резервуары,— послышался слабый шепот.

— Нитрат серебра? — Грэхем постарался, чтобы в вопросе прозвучало недоверие.

— Да.

— Как вы это объясните?

— Никак. — Он провел распухшим языком, бледным и пересохшим, по марлевой бахроме, окаймлявшей обожженные губы.

— Где вы работали? — тихо спросил Грэхем.

— В лаборатории.

— Занимались исследованиями?

— Да.

Грэхем со значением взглянул на Корбетта, который внимательно прислушивался к разговору, потом обратился к человеку на койке:

— Над чем вы работали, когда произошла катастрофа?

Ответа не последовало. Рот под бинтами плотно сжался, дыхание стало совсем неслышным. Встревоженный Корбетт вызвал сиделку.

Девушка примчалась и захлопотала над пациентом.

— С ним все в порядке. У вас еще две минуты.— Она тут же убежала. От долгого дежурства лицо ее побледнело и осунулось.

Грэхем еще раз задал вопрос — снова молчание. Нахмурившись, он дал Корбетту знак вступить в разговор.

— С вами говорит Корбетт, начальник полиции Бойсе,— сурово изрек тот.— Человек, который вас допрашивает,— офицер Разведывательной службы Соединенных Штатов. При вчерашнем взрыве погибло больше тридцати тысяч человек, а те немногие, кто уцелел, находятся не в лучшем состоянии, чем вы. Необходимость выяснить причину трагедии гораздо важнее, чем ваша лояльность по отношению к работодателям. Советую не упрямиться.

Плотно сжатые губы не шевельнулись.

— Если вы не заговорите, у нас найдутся средства...— начал было Корбетт.

Дав ему знак замолчать, Грэхем снова приблизил губы к уху лежащего и тихо сказал:

— Доктор Бич разрешил вам сказать все, что вы знаете.

— Бич! — воскликнул несчастный — Почему же он велел мне ничего не рассказывать?

— Он сам вам велел? — ошеломленно спросил Грэхем.— Когда это случилось? Он что, заходил сюда?

— За час до вашего прихода,— тихо проговорил собеседник.

Грэхем с трудом сдержался, чтобы не крикнуть: «Так, значит, он жив!» — но вовремя взял себя в руки и доверительным тоном произнес:

— Час — большой срок, многое могло произойти. Говорите без всяких опасений.

Запеленатая фигура на кровати слабо пошевелилась.

— Позавчера мы получили новую эмульсию,— неохотно признался он.— Мы работали над ней уже три месяца под руководством Бича. Вкалывали как проклятые, в три смены, день и ночь. На нас так жали, как будто каждая секунда обходилась кому-то в тысячи долларов. Бич не собирался отступать. Чтобы разработать такой состав, одному экспериментатору потребовалось бы лет десять, но нас было шестьдесят, и все ресурсы компании были к нашим услугам. Наконец в среду утром Уайман получил ее. Да, это было в среду утром, но мы не были уверены окончательно, что он получил именно то, что нужно, пока не испытали ее как раз перед самым взрывом.

— Что это была за эмульсия и как вы ее испытывали? — задал наводящий вопрос Грэхем.

— Фотографическая эмульсия, сохраняющая чувствительность далеко за пределами инфракрасного диапазона, гораздо дальше, чем любые имеющиеся в продаже пленки, которые нам удалось раздобыть. Бич считает, что такая эмульсия должна регистрировать какие-то объекты вроде солнц, а зачем — не знаю. Никто из нас не знал.

Использовав состав Уаймана, мы провели обычную экспозицию и действительно получили негативы, на которых запечатлелись какие-то штуки, похожие на мелкие солнца.

— А дальше, дальше? — подгонял его Грэхем.

— Мы стали их с любопытством разглядывать и потом еще долго обсуждали. Эти солнца представляли собой небольшие шарики невидимого излучения. Три или четыре из них парили над крышей экстрационного цеха номер четыре. Почему-то — я не могу объяснить, почему именно,— после того как мы их увидели, всеми овладело сильнейшее волнение, люди просто из себя выходили. В тот момент, когда мы узнали, что испытания дали положительный результат, Бич был дома, и Уайман ему позвонил. Как раз в середине их разговора — трах! — и все взлетело в воздух.

— А Бич определенно знал о существовании этих предметов еще до того, как вам удалось их сфотографировать?

— А как же! Я не знаю, откуда он о них узнал, только он наверняка был в курсе.

— И он никогда не намекал вам на происхождение этих объектов?

— Нет. Только объяснил, как они должны выглядеть на негативе. И все. Он вообще о них особо не распространялся.

— Спасибо,— сказал Грэхем.— Я уверен, что вы нам здорово помогли.

Отодвинув стул, он медленно вышел из палаты. Корбетт в полном недоумении следовал за ним. Миновав изогнутую аллею, выходящую на главную дорогу, они остановились у гиромобиля, принадлежащего начальнику полиции.

Повинуясь какому-то еле уловимому импульсу, какому-то странному наитию, которого он не смог бы ни выразить словами, ни объяснить, Грэхем постарался выбросить из головы результаты только что закончившегося допроса и сосредоточиться на чем-нибудь другом. Повелевать своим умом оказалось не так-то легко, и первые несколько минут, пока ему не удалось направить непокорные мысли по безобидному пути, он буквально взмок от напряжения. Грэхем извлек из памяти женский образ, и ум его с готовностью принялся любоваться волной черных кудрей, изгибом бедер, безмятежной улыбкой, которая временами освещала миловидное лицо в форме сердца,— ну конечно же, это была доктор Кертис! Как мужчина, он мог без всякого труда забывать о ее профессиональных качествах. И вообще, кто дал ей право напускать на себя ученый вид — с такой-то фигурой!

Он все еще мысленно всматривался в ее спокойные, ясные глаза, когда Корбетт залез в кабину и недовольно проворчал:

— Жаль, парень не смог объяснить, что это еще за чертовы солнца!

— Да,— не слушая его, согласился Грэхем и захлопнул за тучным полицейским дверцу.— Позвоню вам в управление сразу после обеда.— Он торопливо зашагал прочь, по-прежнему упорно сохраняя в воображении необычайно яркий образ девушки.