Пасодобль — танец парный - Кисельгоф Ирина - Страница 10

Мы с Добрицей из Сербии быстро нашли общий язык и так растанцевались, что нацепили на себя сомбреро, снятые со стен ресторана. Мы танцевали до упаду, а я искоса наблюдала за столом чужеродных однокурсников. Никто из них даже с места не сдвинулся! Видимо, в их кругу было модно отмечать крестины как серьезную церемонию, промеренную штангенциркулем. Они были старше меня на два года, а будто на сто лет. Я попала в забытые запасники музея. От них веяло пылью и затхлостью из чердаков и подвалов всего мира. Они все друг друга стоили. Это были гипсовые мальчики и девочки с веслом.

Я так натанцевалась, что пошла в туалет умыть разгоряченное лицо.

— Может, хватит? — За моей спиной стояла Люська.

— Что хватит?

— Ты зачем сюда пришла?

— Я что, должна умереть от скуки в парке пионерского периода? Застыть в гипсе?

— Дура тупая! Иди за мной!

В зале человека по имени Иван не оказалось. Он испарился вместе с двумя одинаковыми яйцами от Микки Рурка. Такого фиаско я еще не испытывала. Никогда. Это был конец моей самооценке. Окончательный и бесповоротный.

— Что и требовалось доказать, — удовлетворенно сказал Радислав в такси.

— Что ты имеешь в виду? — раздраженно спросила Люська.

— То, что нельзя самых близких друзей отправлять в пасть бродячей акулы. Друзей любить надо.

— Не поняла!

— Наша Таня, громко плача от смеха, сожрала бы Ваньку и даже не заметила. Вокруг нее сплошные трупы, одни свежие, другие догнивают. Пачками!

— Так это твоих рук дело?! — закричала Люська. — Что ты лезешь в чужие отношения? Тебя это касается?

— Касается! — заорал Радислав. — Поиграет, наплюет, бросит! Сегодня один, завтра другой! Твоей Таньке на всех плевать! И на тебя плевать!

— Господь бог! — взбесилась Люська — Читаешь мысли?! Судьбу устраиваешь! Ты кто такой? Ты кто такой? Я тебя спрашиваю!

— Я господь бог! А Ванька — мой друг и хороший человек!

Я устала слушать их крики, и мне хотелось тишины. Я хотела быть одной. Скорее. Как можно скорее!

— Заткнитесь, — без выражения сказала я. — Надоели. Мне не нужны люди, которые живут чужим мозгом.

Они замолчали, и я доехала домой в гробовом молчании. Я сняла с себя платье с подсолнухами. Оно было «all inclusive». Оно включило все то, что я раньше не испытывала никогда. Я сложила его в пакет и засунула за шкаф в прихожей. Завтра я решила его выбросить. Чтобы не видеть.

Я ждала волю. Доживала последние дни интернатуры, стиснув зубы. Мне не терпелось вырваться на свободу. Скорей! Скорей! Скорей! И я ее дождалась. Воля была на улице, сразу за окнами и дальше по всему миру. А мне ничего не хотелось. Вообще. Меня шарахнули по голове. Первый раз за мою жизнь. Я взяла и погасла. За один вечер. Не знаю, почему я так болезненно среагировала. Мне было плохо. Так плохо, что не думалось почему и зачем.

Мне позвонила Люся. Она не знала, что сказать. Сказала я:

— Я не хочу с тобой общаться. Мне физически неприятно, что моя подруга имеет отношение к человеку, взявшему на себя труд решать за меня. Как мне жить. И как быть. Не трудись выбирать между нами. Я сама выбрала.

Я думала о долихоцефалических людях. Долихоцефалические люди гордятся собой. Беседуя друг с другом, они полагают себя богами, каждый из которых считает, что разговаривает с простым смертным. При отсутствии здравого смысла из всего вышесказанного вытекает «гибель богов». Русла рек мелеют, затем высыхают, оттого на карте то появляются, то исчезают моря и озера. А в них умирает очень замысловатая рыба. Рано или поздно. Я теперь не знала, замысловатая я рыба или нет. Но я почему-то все время думала о Червякове. С чего я над ним издевалась? Он не сделал мне ничего плохого, а я его доставала и доставала. В итоге он стал меня ненавидеть. Я делала что-то не так, но я была не одна такая. Я убедилась в этом недавно.

Мне надоели больные, мне надоело ездить на работу, а сейчас мне хотелось вернуться. Мне надо было отвлечься. Хоть чем-то. Я могла просто не дожить до отъезда на охоту через неделю. Я могла сойти с ума, перебирая лохмотья и отрепья своей божьей искры.

Мои родители — деликатные люди, они не спросили меня ни о чем. На моем лице все было написано. Я вчера была этому рада, а сегодня… Не знаю.

— Таня, что случилось? — спросила мама вечером.

— Ничего, — вяло ответила я.

Мама меня обняла и вздохнула.

— Знаешь, со мной этой зимой произошел нелепый случай, — сказала она. — Я даже вам не рассказала. Ничего особенного, но глупо как-то. Я шла по тротуару. Его расчистили от снега. Тротуар был такой же, как летом. Серый, сухой асфальт и ни капли снега. А сам снег навалили кучей у телефонов-автоматов. Целую гору. Черную, заледенелую. Я вдруг подумала, если встать на эту кучу, можно поскользнуться и упасть. Я только подумала, а мои ноги сами принесли меня к этой куче. По диагонали через весь тротуар. Я встала на кучу, поскользнулась и упала. Честное слово.

— И что?

— Не знаю.

— А мне мальчик корону королевы снежинок растоптал.

— Я помню, — засмеялась мама.

Во мне порвалась тетива от лука, и я заплакала Безутешно и горько. Только я была не одна, а с мамой. Мне было тепло и не так одиноко.

— Я так старалась… — рыдала я. — Так хотела…

Не знаю, почему я рыдала. Может, оттого, что потеряла свою божью искру?

— Папа, я не поеду на охоту, — за ужином сказала я. — Не хочу никого убивать. Смысла нет. И видеть не хочу, как кого-то убивают.

— Что будешь делать?

— Я беру отпуск, и мы с Таней едем в теплые края, — сообщила мама.

— Куда?

— В Испанию. Там уже все были, кроме меня и мамы, — ответила я.

— Там такие улитки, — мечтательно сказал папа — А не распить ли нам по этому поводу бутылочку эльзасского вина?

— Распить! — засмеялись мы.

— Тост, — папа поднял бокал. — Умный.

— Давай умный.

— На проблему следует смотреть из всех углов комнаты. Проблема проблемы в том, что она ходит за нами во все углы комнаты.

— И что? — удивились мы.

— Надо строить круглые комнаты! — рассмеялся папа.

Я легла спать, думая о том, как хорошо жить в круглой комнате. В ней легче кружиться в платье с подсолнухами. Юбка разлетается огромным солнечным цветком. Точными копиями жаркого солнца. Разлетается солнечными цветами во все стороны, потому в круглых комнатах всегда светло и тепло. Надо строить круглые комнаты. Обязательно! Папа прав. Хорошо, что я не выбросила платье с подсолнухами. Оно совсем ни при чем. Оно лучшее, что было на том вечере. Мне повезло с этим платьем, а я поняла это только сейчас.

Я вскочила с кровати и достала его из-за шкафа в прихожей. Оно было теплым в моих руках. Аккуратно расправила и повесила на плечики. На самое почетное место в своем гардеробе, где сразу можно его увидеть. Желтый крепдешиновый подсолнух осветил мою темную комнату. Наверное, Кандинский в чем-то прав, желтое излучает.

Глава 5

Мы поехали в Испанию всей семьей. Папа бросил своих друзей ради своих женщин. Кто-то решит, что он поступил неправильно. Но мы ему были дороже. Такими должны быть настоящие мужики. Я так думаю. За это я папу и люблю. Сильно. Очень сильно.

Он повез нас в Памплон. Нам повезло. Мы попали на Сан-Фермина и нарядили нашего единственного мужчину для энсьерро[2] в белую рубашку и красный платок на шее. И вручили газету. Единственное оружие для самозащиты. Мы так и не увидели папу в толпе накачанных адреналином новичков и афисьонадо[3]. Они слились в огромную белую реку, обтекающую здоровенные туши разъяренных быков. Моя мама комкала в руке платок и смотрела на черно-бело-коричневую реку не отрываясь. Я тоже. Только я не комкала платок, а бежала вместе с ними. Глаза в глаза с бешеным испанским быком. Бежала впереди всех. Я заколола быка газетой. И его больше не стало.