Пасодобль — танец парный - Кисельгоф Ирина - Страница 31

Я три часа ждала в приемной, чтобы попасть к старому пню по фамилии Сидихин. Он просмотрел мои пространные выкладки. Нелепую нумерологическую чушь, в которую не верила я сама.

— Видел. Слышал. Читал. Знаю, — телеграфно прокомментировал он. — Не удивила.

— Здесь что-нибудь не так? — вежливо спросила я. — Не соответствует действительности?

— Это соответствует тому, что я знаю. Америку не открыла.

— Открыла, — не согласилась я и замолчала.

Старый пень снова попался на крючок.

— Да? — насмешливо протянул он. — И в чем открытие?

— Ни в чем особенном. Без чьей-либо помощи я написала то, что вы знаете. Не пользуясь никакими источниками информации, кроме личных учетных листков. И это совпало с тем, что вы имеете.

— Это многие могут, — рассмеялся он.

— Без опыта работы?

Сидихин взял меня на работу.

— Есть то, что мне подходит, — сказал он. — Майского давно пора отправить на заслуженный отдых. Трепач и бездельник. А из твоей писанины выходит, что он ритор. Вот и пусть ищет работу по призванию. Трепаться и маяться бездельем.

Меня приняли не из-за нумерологической ахинеи. Я просто сумела понравиться. Так чаще всего бывает при устройстве на работу. Тридцатилетнего Майского отправили на заслуженный отдых, а я приступила к работе в конторе. Из ниоткуда тут же вынырнуло лицо Мокрицкой.

Не прошло и месяца, как мое начальство отбыло в отпуск, я взяла завизированный Сидихиным приказ и пошла к Челищеву, нашему генеральному богу. Тому самому, у которого во рту теперь жила мезозойская эра. После повышения по службе. Точнее, после прыжка из палеозоя в мезозой.

— Я тебя помню, — сказал он мне. — Мы тогда не закончили.

— Я абсолютно ничего не помню, — ответила я, честно глядя ему в глаза. И меня тут же затошнило.

Толстый, рыхлый, ноздреватый мужик сорока пяти лет вытащил обложенный желтым налетом язык и облизал губы. Смачно. Меня снова затошнило. До дурноты. Я даже вспотела.

— Вспомнила? — спросил он. Без улыбки. Со сдержанной, высокомерной злобой.

Я не хотела терять работу, потому решила отшутиться. Как всегда в своем стиле. Меня все время тянуло за язык. Нет-нет, да стебануться.

— Право первой брачной ночи?

— Что?! — расхохотался он. — Я женат.

Тупица! Мало того, что он выложил никчемные сведения о семейном статусе, будто я его домогаюсь, он еще не имел никакого представления о сеньориальном праве, но вовсю им пользовался! Так вот! Незнание законов не освобождает от ответственности. На каждого Альмавиву найдется своя Розина.

— Бога ради, извините, Василий Алексеевич! — воскликнула я. — Я неправильно вас поняла. Не успела войти в курс дела. Рада знать, что в вашей компании это не принято.

— Принято, — сухо ответил он.

— На основе добровольного, информированного согласия? Под расписку? — Я решила терять работу. Мне не хотелось мезозойской эры. Ни в каком виде.

Он перестал владеть собой, и на его лице отобразились все чувства. Он окончательно уяснил: я над ним издеваюсь. В неизощренной форме. Над крупными руководителями не издеваются. Их боятся в глаза, ненавидят за глаза и не забывают облизать пятки до блеска.

— Вон! — тихо сказал он.

Я пошла паковать вещи. Через полчаса меня вызвал Сидихин. Я явилась к нему с пакетом своих вещей и заявлением об уходе.

— Тебя взяли под мою рекомендацию, — еле сдерживая себя, сказал он. — Кому ты нужна? Свиристелка!

— Ваши рекомендации невнимательно читают! — еле сдерживая себя, сказала я. — «Никому не нужна» надо писать плакатными буквами!

Сидихин оглядел меня с головы до ног и захохотал.

— Так ты у нас детерминатор!

Он просто руки потирал от удовольствия. Сидихин спланировал к нам с хорошей должности из хэда, головного офиса холдинга. С понижением. Доживать до старости в чине первого вице. Но Челищев считал его пятой колонной. У Сидихина сохранились неплохие связи в хэде. По старой памяти. Челищев и Сидихин не переносили друг друга, как хорошие игроки в покер. С виду тишь и гладь, только где же благодать? У Сидихина был мозг и возраст за семьдесят, что означало «все поздно». У Челищева — все наоборот, и Челищев хотел повышения. Это знали все.

— Начальству хамить не надо.

— Я отбрила куртуазно.

— Не видать тебе повышения с твоей куртуазностью. Я тебе стенкой быть не собираюсь.

В ветках больших холдингов царят волчьи законы. Там всем друг на друга чихать. Каждый сам себе лягушка в сметане. Не все допрыгивают до масла, некоторые захлебываются сметаной. Рано или поздно. У судьбы в больших холдингах сплошной, толстый зад. Потому она никогда не поворачивается к лягушкам передом.

— Иди работай, мешочница! За наглость оставляю!

Я подхватила свой пакет с пожитками и пошла работать. Не обернувшись. Наглым это не к лицу. Мне было интересно, что будет дальше?

По дороге меня перехватил Кучкин. Его жабье лицо расплылось в улыбке.

— Ходят слухи, тебя скоро вышибут.

— Разверните слухи в другую сторону, — вежливо ответила я.

Я перешла в разговоре с ним с «ты» на «вы». Он прыгнул с места начальника отдела на место директора департамента. На этом «вы» моя куртуазность заканчивалась. От него я никак не зависела.

— Да? — рассмеялся Кучкин. — Вряд ли это понадобится. Сидихин ходячий труп, а Челищев — либо имеет свое, либо вышвыривает на улицу.

Я приблизила свое лицо к нему и вгрызлась челюстями глаз в его жабью физиономию.

— Слушай, ты! Сарафанное радио! Проветри слухи на улице! Там найдется кое-что интересное! — и, понизив голос, жестко добавила: — Смотри, не ошибись. Улица широкая, всем лузерам места хватит.

— О как! — сказал мне в спину Кучкин.

Он испугался. Я увидела страх в его глазах. Близко-близко. Я улыбнулась. Сегодня со мной лучше никому не встречаться. Мой отец научил меня целиться из охотничьего ружья, когда мне исполнилось пять лет. Ружье было тяжелое, он помогал мне его держать и обрабатывать цель. Сначала я долго целилась, а потом у меня получалось все лучше и лучше. И выбор цели, и меткость, и скорострельность. Сегодня я уложила кучку дроби меж глаз Кучкина и не ошиблась. Я поняла, человек человеку волк. Не в телевизоре, а в жизни. Я проделала этот опыт еще раз.

Меня повадился вызывать к себе мезозавр Челищев. Он не уволил меня, он щипал меня за ягодицы. Больно. До синяков. Мне он осточертел донельзя. Мой муж мог меня спросить, откуда синяки. Я бы его послала, конечно, но все равно не хотелось.

Я подала Челищеву папку с бумагами на подпись, он ухватил меня за ягодицу. Не глядя. А я наступила на его ботинок заостренной, хорошо заточенной шпилькой. С размаху. Изо всех сил. Всем своим весом. Уложила дробь кучно. Смачно. Прямо в цель. Он хрюкнул от боли. Тоже смачно. Я испытала глубокое, садистское удовлетворение.

— Извините, Василий Алексеевич, — вежливо сказала я. — Не заметила.

— Извиню в выходные, — отдышавшись, неожиданно миролюбиво ответил он. — Надо поработать. На пару.

— Это невозможно, — сухо ответила я. — Выходные у меня всегда заняты. Плавание, музыка, теннис и английский язык у ребенка, стирка, уборка, глажка, готовка и по ночам супружеский долг.

Лучше сразу расставить точки над чем тянуть резину. Потом будет хуже.

— Здесь, дорогая моя, работа. Если надо, то и в выходные, — наконец раздражился мезозавр. — По контракту прописан рабочий долг!

— Если бы рабочий долг был прописан в контракте более четко, я бы перепланировала свои выходные! Может быть! — открыто раздражилась я. В лицо. Без экивоков.

— Перепланируешь, получишь сверхурочные. Повышение.

— Тарифы не устраивают! И не надо пугать меня увольнением. Если хочешь найти работу, найдешь. В моем возрасте это не проблема.

Извилины Челищева давно никто не смазывал. Он был хамом, но ему никто не хамил. Он был грубым мужланом, мстительным и злопамятным. С ним никто не связывался. Никто, кроме меня. Наверное, поэтому меня повысили авансом. Без отработок. Мезозавр сменил тактику, перейдя в категорию «добрый полицейский». Пытки синяками закончились. Самое смешное, Кучкин стал меня побаиваться. Меня часто вызывал мезозавр. О чем мы там беседовали, ни Кучкину, ни остальным было неизвестно. Это было мило. Со мной стали здороваться и те, кто меня раньше не замечал, и те, кого я вообще не знала. Зато я начала раздражать свое начальство. Я превратилась в пятую колонну. Но колонну слепили из глины, она могла рухнуть от любого пинка. Хотя я не слишком переживала. У меня был муж, точнее, его шея. На ней можно и посидеть до поры до времени.