Великий магистр (СИ) - Грушковская Елена - Страница 2

Я нажала кнопочку, и крышка футлярчика откинулась со щелчком. С алой бархатной подложки в глаза мне сверкнул богато усыпанный бриллиантами перстень-коготь. Ха! Они что, обалдели? Вот так подарочек!

— Пхе… — поперхнулась я. — Это… как понимать? Шутить изволите, господа орденцы?

Мулат с безукоризненной учтивостью пояснил:

— Смысл этого подарка ты можешь понять из прилагающегося к нему послания, Аврора.

Пришлось вскрывать конверт. В рамке из золотистых завитушек красовался от руки написанный текст — на Языке, со следовавшим ниже русским переводом. Изысканным, затейливым почерком ко мне обращались старшие магистры Ганимед Юстина и Канут Лоренция; если опустить все витиеватые обороты речи и официальные формулы вежливости, суть их вопроса сводилась к следующему: не соглашусь ли я стать Великим Магистром Ордена?

— Вы что, с дуба рухнули? — вырвалось у меня. — Или это такой розыгрыш? Но сегодня не первое апреля!

— Никак нет, Аврора, — ответил курьер с поклоном.

Внизу листа стояли печати и подписи. Поведя носом, я учуяла состав чернил: послание было написано кровью. Чёрт, они что там, с ума посходили? Или это какая-то неизвестная мне игра? Что затевает Орден? С какой-такой радости им выбирать меня главой их уже почти отмершего сообщества, существующего лишь формально, в подчинении у «Авроры»?

— Старшие магистры Ганимед Юстина и Канут Лоренция ждут тебя в любое время, — сказал курьер. — В их антверпенской резиденции.

Когда удивление слегка схлынуло, мне вдруг пришло в голову: а зачем здесь перевод? Не полагают же они всерьёз, что я не понимаю Язык? Все, кто не понимает Языка — чужие, непосвящённые, БЕЗЫМЯННЫЕ. То есть, вот так они показывают своё ко мне отношение? Тонкое оскорбление в изысканной упаковке… Красивая конфетка с отравленной начинкой. Орден в своём репертуаре!..

Я сдержала едва не вырвавшийся из-за моих клыков рык — и виду не подала под пронизывающим, сканирующим взглядом посланца. Уж наверняка ему поручили проследить за моей реакцией и доложить начальству. Надев ледяную маску непроницаемости, я сказала:

— Хорошо, я подумаю.

Курьер, галантно поцеловав мне руку, с поклоном удалился.

1.3. Ночная беседа

— Н-да… Надеюсь, ты не показала, что тебя это обидело или как-то задело?

Оскар, держа в одной руке листок с посланием, а в другой — сигару, выпустил из насмешливо сложенных губ струйку дыма.

— Ещё чего! — пренебрежительно хмыкнула я.

Оскар ласково похлопал меня по руке.

— Не бери в голову. Обезглавленная змея не может кусаться.

Я спросила:

— К чему это вообще? Ты в курсе?

Оскар кивнул. Он уже не улыбался, усмешка теперь притаилась только в уголках его глаз.

— Всё согласовано. Это будет окончательным вливанием Ордена в «Аврору», только и всего.

Разговор происходил в четыре утра в моей квартире. На экране декоративного камина плясало изображение огня, на столике лежал досуха выжатый полуторалитровый пакет из-под крови и стояли два бокала. «Аврора» расширялась и увеличивала своё могущество с каждым годом. Овдовевшая и бездетная Юля тешилась своей единственной и любимой игрушкой — властью.

— Так почему я, Оскар? Почему бы, например, тебе не стать Великим Магистром? — спросила я.

— Ну что ты! — ответил он, стряхивая пепел. — Куда мне! Я никогда и не стремился к этому посту. Посуди сама: если глава «Авроры» — ты, то и главой Ордена логичнее стать тебе.

Я покачала головой.

— Знаешь, Оскар, мне не очень-то по душе быть формальной фигурой, которой манипулируют все, кому не лень. Сыта я этой ролью по горло и выше. Больше я на это не поведусь.

Он ласково прищурился и накрыл мою руку своей ладонью.

— Нет, моя девочка, никто не посмеет тобой манипулировать! Тем более, что ты и сама этого не позволишь — это не в твоей натуре. Ты умница. Я горжусь тобой. Да и пора уже тебе по-настоящему браться за дела. Хватит строить из себя волка-одиночку.

— Но если я и есть волк-одиночка? — усмехнулась я. — Точнее, кошка, гуляющая сама по себе. И мне до всех ваших интриг…

Я не договорила: Оскар приложил палец к моим губам.

— Будет тебе ворчать, старая ты брюзга… Вылезай из своей раковины, а то скоро станешь совсем как бедняжка Эйне, земля ей пухом.

Я скрестила руки на груди и буркнула:

— Ну, спасибо. Ты как истинный джентльмен не напоминаешь даме о её возрасте.

Оскар расхохотался, потом почти насильно — я сопротивлялась — покрыл мои руки поцелуями.

— Аврора, детка, ты же знаешь, что возраст для нас — ничто! Ты и сейчас всё та же двадцатилетняя девочка, какой я тебя когда-то встретил. Как выражается молодёжь — не грузись!

Я встала и подошла к большому стенному зеркалу. Да, пожалуй, молодость моя сохранилась безукоризненно, истинный возраст выдавал только взгляд. Кстати!

— А ты знаешь, что я скоро стану бабушкой? — сказала я, оборачиваясь.

Брови Оскара взметнулись вверх.

— В самом деле?

— Да, Карина с Алексом ждут ребёнка.

Оскар озадаченно потеребил гладкий подбородок.

— Человеческая женщина беременна от хищника? Гм, один из редких случаев за всю нашу историю. Полагаю, ребёнок родится с жаждой крови… Ты знаешь, что он, ещё будучи во чреве, может заразить мать?

Холодок пробежал вдоль моего позвоночника. Об этом я как-то не подумала сразу. А Карина знает, на что идёт? Ведь она врач, причём специалист в области вампирской физиологии, как док Гермиона. Значит, должна знать… чем ей это грозит.

— Эй, выше нос, детка. — Подошедший Оскар взял меня за подбородок и ласково заглянул в глаза. — У тебя будет внук, это прекрасно! Думаю, это нужно отметить.

— Отметить?

— Само собой. Предлагаю махнуть ко мне и напиться до бесчувствия.

Я шевельнула бровью.

— Прямо-таки до бесчувствия?

— Непременно! — белозубо улыбнулся Оскар. — Тридцатипроцентный коктейль номер один — что может быть лучше? Ну что — давай?

Я подумала. И всё-таки мне чертовски не по себе… Может, хоть коктейль как-то заглушит это чувство?

— А давай.

1.4. Прошлое и будущее

Тридцатипроцентный коктейль номер один — это не шутки, скажу я вам. Одна часть сливок, две части крови — эта смесь сносит хищнику башню, как крепкий ром. Я помню, как мы прибыли под утро в огромный особняк Оскара, как вышколенный дворецкий принял у нас пальто; помню, как потом Оскар зажигал свечи, как сам готовил это улётное пойло, отмеряя части кувшинчиком с делениями. Смутно припоминаю, как меня сначала «пробило на хи-хи», потом были сопли и слёзы, потом мы добавили ещё… Дальше я не помню ничего.

«Сливочное похмелье» — не совсем то похмелье, которое испытываете вы утром, перебрав ваших человеческих алкогольных напитков, но всё-таки весьма похоже на него. Чувства возвращались ко мне постепенно: сначала вернулось чувство равновесия и ориентации в пространстве (я определила, что лежу в горизонтальном положении), затем — осязание (я почувствовала под собой мягкую шелковистую поверхность), потом — зрение (я увидела мутный образ складок какой-то драпировки над собой).

Короче говоря, я находилась в чьей-то шикарной спальне, на широкой кровати с балдахином, лёжа на ней по диагонали, совершенно одетая. Рядом со мной на одеяле возлежали чьи-то ноги в носках, а их обладателя было почему-то не видно. Мне не пришло в голову ничего умнее, чем пощекотать одну из ступней. Она поёжилась, дёрнулась, и я услышала чей-то долгий полустон-полувздох.

— Вставай, чувак… «Пора-пора… труба зовёт». — Ничего остроумнее мне родить не удалось.

— Какая ещё труба… твою мать! — промямлил недовольный хриплый голос.

Ноги сползли с одеяла, и из-за края кровати показалась встрёпанная голова Оскара. По всей видимости, он спал большей частью на полу, и лишь его ногам довелось отдыхать с бОльшим комфортом, чем всё остальное тело. Он тоже был одет, как и я, но одежда его была в ужасном беспорядке — впрочем, как и у меня. Для меня это зрелище было, можно сказать, моральным шоком: я привыкла видеть его всегда элегантным, щеголеватым, с идеально уложенными волосами, а тут…