Вурди - Колосов Владимир Валерьевич - Страница 19

— Хорошо. Выбросим.

Прислушиваясь к бесцветному голосу Ай-и, Гвирнус вдруг понял — не до этого ей. «Сейчас заплачет», — снова подумал он.

— Да что с тобой?

Она не заплакала. Она лишь жалобно взглянула на встревоженное лицо нелюдима и тихо спросила:

— Он ведь там, во дворе? Да?

— Кто? — не сразу понял, о чем это Ай-я, нелюдим.

— Сын, — едва прошептали ее губы.

— Сын?

— Ты ведь его похоронил, да?

— Я?!

Теперь уже Ай-я с удивлением взглянула на Гвирнуса.

— Что это значит, Гвир? Где он? Я же видела — нет, было очень больно, — он выпал. Прямо на пол. Мертвый уже. Наверно, — неуверенно добавила Ай-я, — или он жив?

— Уф! — громко выдохнул Гвирнус, — ты из-за этого вся такая? Дрожишь… Бедная!..

Вот оно как! Он-то думал, Ай-я наконец пришла в себя.

— Бедная, — повторил Гвирнус. — Да ты на пузо-то свое погляди. Не было, ничего этого не было. Ты упала, ударилась головой, потом начала бредить — день, ночь, — я не спал, боялся, что это хворь. Но не было никого мертвого. Ну, ребенка… Он там. В тебе. Вот, — нелюдим взял ее бледную дрожащую руку и повел поверх одеяла, — чувствуешь?

— К-кажется, да, — неуверенно сказала Ай-я.

— Да вот же, вот!

— Ну да… Живот. Но он бы стучался. Ему уже пора. Почти. Я глупая, что сама не догадалась, да?

— Наверно. Так ты же больна… — Гвирнус улыбнулся, его большое, заросшее щетиной лицо внезапно приблизилось к Ай-е, и она почувствовала его терпкое дыхание, потом тепло пересохших губ…

Она слегка отстранилась:

— Не надо, Гвир. Вдруг он все-таки мертвый. Это нехорошо.

— Ладно. — Лицо снова отдалилось. Сейчас оно казалось Ай-е чужим и почему-то немного страшным.

— Нет. Правда. Он не шевелится. Я бы почувствовала. Сколько дней прошло?

— Пять.

— Вот. Значит ему пора. Почти, — снова поправилась Ай-я.

— Ты бы слушала больше Гергамору эту.

— Она знает.

— Да что она знает! Сказки всякие. Болтовня.

— Так ведь не в Гергаморе дело. Чуть раньше, чуть позже — все равно пора.

— Ну и родишь, как полагается.

— Мальчика?

— Да.

— Я есть хочу, — вдруг улыбнулась Ай-я. — Целую вечность ничего не ела. Он, наверно, с голоду-то и притих.

— Еще бы. Пять дней на воде.

— Так-таки и пять?

— Ну, если я не проспал нынче целые сутки.

— А мог?

— Мог, — честно признался Гвирнус.

Светало. Серпик луны едва просматривался в голубеющем небе. Свет поначалу робко, но с каждой минутой все наглей и наглей просачивался в хижину, обнажая темные пыльные углы, липкий, залитый элем пол и Гвирнуса, который метался от полок с домашней утварью и припасами к столу, от стола к отчаянно дымившей печке.

— Ну, будет сейчас жара, — ворчал он себе под нос, заталкивая в печь очередное полено, — что готовить-то, а?

— Я сама, — откликнулась с постели Ай-я, — только перепортишь все. — Она попыталась встать, но едва ее маленькие ступни коснулись пола, как стены качнулись и поплыли куда-то: поплыл и Гвирнус, и грязные углы, и увядшие цветы в большой глиняной кадке у окна…

— Нет, не могу. — Она торопливо присела на кровать.

— Лежала бы. Я уж как-нибудь, — донесся издалека хриплый обеспокоенный голос Гвирнуса.

Некоторое время Ай-я молчала, борясь с головокружением и приступом внезапной тошноты. Головокружение не проходило, зато добавилась острая режущая боль — там, в животе, — как будто чьи-то острые коготки впились в него изнутри и силились разорвать на части.

— О-о! — застонала Ай-я и скорее закусила край одеяла, чтобы не закричать в полный голос.

— Что с тобой? — Испуганный голос Гвирнуса был невероятно далек.

— Не зна-а-ю! — Осколок слова вырвался из нее вместе с болью. Ай-я инстинктивно обхватила руками живот.

Ибо это стучался он.

— Живой, — выдохнула Ай-я, — живой…

— Я сейчас… Я к Гергаморе! — заорал внезапно прозревший Гвирнус.

— Не надо. Будь рядом…

О! Гора с плеч! Нахлынувшие огромной волной радость, счастье притупили боль — Ай-я вдруг почувствовала лихорадочное желание говорить, говорить, говорить…

— Грязно. Как же здесь грязно. Небось и не прибирал без меня. И цветы не поливал. А я так хотела, чтобы были цветы. Красивые. — Она вдруг умолкла, растерянно моргнула. — Что это? — Она смотрела на мужа и не узнавала его.

А лицо Гвирнуса, еще недавно казавшееся тусклым, бледным, бесцветным, вдруг вспыхнуло разноцветными огоньками, и Ай-я впервые увидела, что глаза у него вовсе не серые, как ей казалось раньше, а слегка голубоватые и даже зеленоватые. Волосы не черные, а с легкой рыжинкой на лбу и, напротив, выцветшие, серые на висках. А руки большие, загорелые, почему-то слегка красноватые — тут Ай-я с трудом повернула внезапно потяжелевшую голову и, увидев, как пылает в печи огонь, догадалась — это всего-навсего отблески не на шутку разрезвившегося огня. Сказала вдруг недовольно:

— Дверку-то у печи закрыть забыл?

И следом чужой, незнакомый, глухой, будто не ее, Ай-и, голос произнес:

— А ведь я сейчас рожу.

— Нет. Погоди. Терпи. Без Гергаморы нельзя, — заорал Гвирнус.

— Я терплю, — сказал кто-то за Ай-ю. — Я терплю.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

— И охота тебе, Норка, копаться? Еще подхватишь чего-нибудь.

— Ну нет. Слышала, что Гергамора сказала: хворь огня боится. А камешки у Илки знатные были, я уж и так к ней и этак — все пыталась выменять, а она, вишь, ни в какую — упряма. Ну да теперь уж ей упрямство ни к чему.

— Что ж ты все по краю — какие уж тут камешки, — ты туда поглубже лезь.

— Вот сама и лезь. Вон как жаром пышет. Подождать надо. Я и тут-то (чтоб его!) платье прожгла.

— Так ведь другие полезут — кто первый, тот и найдет. Вон сколько их. Коршуны. Так глазищами и зыркают.

— Полезут, как же! Эй, кто со мной?! Ага! Боятся. Не обжечься боятся — мертвецов. Будто тем не все равно. Сама-то чего стоишь пялишься?

— Хочу и пялюсь.

— Потом ведь завидовать, Тина, будешь. Знаю я тебя.

— Больно надо…

— Погоди. Блеснуло, кажись, что. Нет, показалось. Жаль.

— Сердца у тебя нет.

— А у кого оно есть? У тебя?

— Ах, Касьян, Касьян…

— Ребятню хоть прогоните. Кто-нибудь. Нечего ей тут шляться.

— Лопату бы что ли принесли — закопать…

Дверь в хижину Гергаморы была приперта досочкой. Запыхавшийся от быстрого бега нелюдим досадливо выругался. «Куда ж она подалась, старая карга? Вот уж кому неймется. Дома не сидится. Всюду надо нос сунуть, тьфу!»

— Ну и где тебя искать? — пробормотал он вслух.

Гергемора могла быть где угодно. В Ближнем лесу (там она собирала корешки и лекарственные травы). В любой из хижин. («Вон больных сколько. Уговорили, стало быть, попробовать полечить»). А то и на реке — полощет свое вонючее старушечье белье.

Гвирнус подумал, каково сейчас приходится Ай-е, и сердце его болезненно сжалось.

— Ничего, терпи, — прошептал нелюдим, как будто она могла услышать его.

Некоторое время он сидел в ожидании на крыльце, потом, будто что-то подтолкнуло его, встал, откинул ногой придерживающую дверь досочку и вошел в дом.

Темнота внутри поразила Гвирнуса. И еще — вонь. Пахло старостью, гнилью и знакомым с детства запахом гриба-вонючки. Гриба, который и в лесу-то предпочитали обходить стороной. «Ишь понатаскала, карга старая», — думал Гвирнус, осторожно пробираясь к занавешенным, видимо, темными тряпками, окнам.

В углу раздавался громкий писк и шебуршание, и нелюдим с отвращением подумал о крысах. Не хватало еще, чтобы какая-нибудь вцепилась в ногу.

«Дверь надо было оставить открытой, вот оно что. Темнотища, хоть глаз выколи». Гвирнус сделал несколько осторожных шагов (не шагов — шажков), когда у него возникло неприятное ощущение, что он в доме не один. И дело тут вовсе не в крысах: Гвирнус чувствовал взгляд, внимательный, настороженный. Взгляд человека. Чужого. Враждебного. Рука Гвирнуса невольно потянулась к запрятанному в голенище охотничьему ножу. Нож был на месте, и нелюдим в который раз порадовался привычке не расставаться с оружием.