Вурди - Колосов Владимир Валерьевич - Страница 33

Ибо это он, грубый, несдержанный, нелюдимый, ленивый (когда дело доходило до прополки дурацкого огорода или починки покосившейся изгороди), в общем-то Гвирнус Гвирнусом (другого имени и не подберешь), но именно он готов был стать для нее и лесом, и рекой, и небом, и звездами, и этими несносными (ох уж их ароматы) цветами, и даже кроликами — лишь бы этого захотела она сама…

Гм… Только вот не этаким слюнтяем повелителем, да…

— Ты ее не найдешь, — внезапно сказал Хромоножка. — Темно больно. Да и далеко она. Я чувствую. Не надо ее искать. Утром надо.

— Гм… утром. — Нелюдим и сам понимал, что повелитель в чем-то прав.

— Найдут ее, — буркнул он.

— Не… — уверенно сказал Хромоножка. — Ты нам, повелителям, не веришь, я знаю. А зря. Скорей тебя найдут — не ее. Вот и затаись. Поспи, что ли. Я посторожу.

— Посторожишь, как же! — усмехнулся нелюдим.

— Так ведь не по своей воле, — грустно сказал Бо.

— Заладил, тоже мне. Не по своей, ха! — ворчал Гвирнус. — Где ж она, не своя? Других-то не бывает.

— Много ты знаешь.

— Да уж побольше тебя!

— Слушай, может, ты того, пожрать хочешь, а? У меня тут есть… — Хромоножка торопливо полез в оттопыренный карман рубахи. — Во! — Он вытащил изрядно помятую лепешку: — Бери!

— Это?

— Бери же.

В животе забурчало. Гвирнус и впрямь целый день ничего не ел. «Надо было хоть у Гергаморы отвару хлебнуть», — подумал нелюдим. Однако голод голодом, а брать протянутую повелителем лепешку он не спешил.

— Сам, что ли, испек?

— Вот еще, — хмыкнул Хромоножка, — знаю, мою бы ты есть не стал. Я б и не предлагал даже. Твой папаша, сказывают, тоже такой был. Брезгливый. Не пек я. Куда уж мне. Повелитель я, — опять противно загнусавил Бо. — В хижине пустой стащил. Зашел, а на столе целое блюдо. И никого. Вот я и стащил.

— Небось там уж от хвори передохли все.

— He-а. На пожар, верно, пошли поглазеть. Это еще с утра было: как раз Гееву хижину жгли.

— Ладно, — Гвирнус протянул руку, — давай. Сам-то как, ел?

— Ага. — Хромоножка радостно улыбнулся. — Аж полблюда умял.

— Поганки вы, — мрачно сказал Гвирнус и принялся за еду.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Он и Она.

Кто-то гладил его по голове, и Гвирнус не сразу сообразил, что это всего-навсего ветер.

— Эй, Хромоногий, — во сне пробормотал он.

— Чего?

— Дурак ты, братец.

— Ага.

— Погляди-ка, не ведмедь бродит, а?

— He-а, ветер.

— Ты что ж, так всю ночь и просидишь?

— Всю.

— Давай я, что ли, посторожу. Или вот что: топай-ка домой. Я уж сам как-нибудь, без тебя, а?

— Спи.

Странный сон. Липкий. Вязкий. Не иначе как повелитель накликал. Надо бы Ай-ю искать, по лесу бегать, ан нет. Верно говорили: в домах, где повелители на полках стоят, сон больно крепкий. Их работа.

Да.

Гвирнус вздохнул и перевернулся на другой бок.

Гвирнус бежал. За ним кто-то гнался. Нет, не за ним — это он сам за кем-то гнался по темному ночному лесу, вспугивая стайки ночных мотыльков, продираясь сквозь сплетенные ветви елей; и луна, будто лесной олень, скакала над головой, и звезды кувыркались в темном небе, и страх расползался в вязком ночном воздухе, ибо…

Он взглянул на свои руки и не увидел их.

Да что руки!

Не было ни ног, ни тела, ни (он будто смотрел на себя со стороны) головы.

То, что бежало по ночному лесу, не было Гвирнусом.

Это было что-то огромное, белое, студенистое.

Чужое.

Страшное.

Ветви внезапно раздвинулись, и перед ним (не-Гвирнусом) открылась большая поляна, заваленная крупными, в половину человеческого роста, замшелыми валунами, там и сям уродливо торчали обгорелые пни — так на столе у ленивых хозяек стоит грязная, засиженная мухами посуда. Над пнями вились стайки огромных ночных бабочек. А где-то вверху — над грязно-белым месивом их шелестящих, как листва, крыльев — порхала еще одна. Самая большая из всех — луна. Она освещала поляну холодным мертвенным светом, походившим даже не на свет — на дождь, ибо он целыми ручейками стекал с обгорелых пней и собирался в серебристые лужицы, в глубине которых (а они казались бездонными) порхали вперемежку все те же бабочки, ледяные хрусталики звезд и черные (чернее ночи) листья умерших деревьев — одинаковые, мертвые листья когда-то столь разных, столь не похожих друг на друга берез и осин, дубов и орешника; и не было ничего страшнее их невыразительной черноты.

То, что было Гвирнусом, выползло на поляну, и некоторые из бабочек, порхавших над лужами и пнями, переметнулись к нему. Они летали вокруг, с тихим шуршанием касались крыльями его огромного безобразного тела; иногда же и вовсе пролетали Гвирнуса насквозь, и тогда что-то невыносимо тяжелое вдруг прижимало его к земле, и он сам растекался по низинкам большими мертвенно-белыми лужами лунного света. И именно в нем плавали листья, кружились хороводы звезд, обмакивали крылья сонно шуршащие бабочки.

А потом кто-то подошел к нему (он слышал легкие — как падающий снег — шаги). Кто-то наклонился над ним, протянул руку, коснулся серебристо-белой поверхности: Гвирнус ощутил, как разбегаются от центра к бесконечно далеким берегам все расширяющиеся круги. Рука зачерпнула его мертвенно-бледный свет. Поднесла к ярко-алому, будто нарисованному рту. Свет в ладони коснулся чужого лица…

Это была Ай-я.

Ее ярко-алые губы коснулись ладони, и она начала пить. Гвирнус видел, как в такт движениям прекрасного рта подергивается шея. Как пульсирует жилка у самых плеч. Казалось, он видел даже, как разливается по всему ее телу холодное лунное (лунное ли?) серебро.

— Ай-я! — хотел позвать он, но лишь на мгновение всколыхнулась поверхность лужи и несколько бабочек испуганно взмыли вверх.

Ай-я снова наклонилась к нему и снова зачерпнула ладонью воду ли? свет? А может, саму жизнь?

Странные звуки обволакивали Гвирнуса — от мягкого плеска лунного света до капризного хихиканья не в меру разрезвившихся звезд, а ему хотелось лишь одного: чтобы она, Ай-я, стояла рядом, как лесной олень, как мучимая жаждой самка ведмедя, как иссушенная невыносимым жаром земля. И пила — вот так, — с ладони, — и снова наклонялась, зачерпывала, подносила к ярко-алым губам — и пила, пила, пила, — и чтоб каждый ее глоток (почему-то так похожий на страстный поцелуй) приближал ее к холодному лунному свету, а его — к ней, и их обоих — к тем неведомым берегам, к которым рано или поздно причаливают все лодки, все носимые ветрами и течениями плоты, все нечаянно упавшие в воду веточки и листья…

Он и Она.

— Эй! Просыпайся! Светло уже. — Кто-то тронул его за плечо:

— Пора!

— А!? — Гвирнус приподнял веки, и по глазам ударил яркий, сочный, как спелая лесная земляника, сгусток света.

Он зажмурился.

Вокруг чирикал, пел, заливался тысячами трелей лес. Гвирнус пошарил рукой вокруг себя — ладонь ощутила теплый, но еще слегка влажный от росы травяной ковер. «Роса — это хорошо, — сонно подумал нелюдим, — а то ишь как повысохло все».

— Эй. — Его снова тронули за плечо.

— Хромоногий, ты?

— Я, а кто же?

Гвирнус открыл глаза.

Улыбающаяся физиономия повелителя.

(«Это тебе не на Ай-ю с утра глазеть»).

— Ты что, раньше не мог разбудить?

— Чего ж раньше, — пожал плечами Хромоножка, — как посветлело, так и разбудил. Ну проспал малость, вот. Не было ведмедей-то, — радостно сообщил он.

— Чему радуешься? Проспал, ишь ты. На тебя попробуй положись.