Вурди - Колосов Владимир Валерьевич - Страница 73

Интересно было бы поглядеть…

Что они прикрывали бы, а?

Но самое смешное начиналось потом.

Они ведь ничего не соображают поначалу.

После того как обернутся в человека. Из горшка.

Они мотают своими патлатыми головами, морщатся от яркого света. Они не понимают, что произошло. Они не помнят своих имен. Они смешные и жалкие. А когда вдруг видят перед собой страшную маску, то…

Вот где таится настоящий страх!

Он был очень умен, тот, кто придумал эту игру. Когда-то очень давно. Когда люди еще помнили о вурди, еще боялись его. Только теперь Гвирнус понял это, ибо сейчас ощущал себя таким же слабым и жалким, как несчастные дармоеды повелители, которых нелюдим так не любил…

— Ай-я, ты? — с трудом ворочая непослушным языком, спросил Гвирнус, уже зная, что нет рядом никакой Ай-и, жены, а есть что-то лесное, страшное, настоящее, потому что ни он, ни жена, ни дети — никогда — не играли — в эту — игру…

Звук человеческого голоса. Он был не таким уж страшным. Однако вурди вздрогнул. Человек жив, а значит, опасен. Вурди слаб, а значит…

Бежать?

Но куда?

Дверь заперта. Вурди помнил это.

Бум! — еще одна кружка с грохотом покатилась по полу. Кружка-сороконожка…

Однако теперь оборотню было не до нее.

Он дернулся из всех сил, пытаясь оттолкнуться от большого мягкого тела, что лежало рядом с ним. Попытался привстать, и ему почти удалось это, однако лапы вдруг подогнулись, и, потеряв равновесие, зверь кубарем скатился с лежанки. Упал на пол, больно ударившись тощими ребрами о доски. Перевернулся на брюхо, пополз было к двери, но тут же опомнился, ибо невесть откуда из глубин прошлой жизни всплыло: полутемные сени, плетеные тапки, женская рука, торопливо закрывшая дверь на крючок.

Он помнил эту руку.

Этот крючок.

Но главное — руку.

Его?

Вурди хватило сил поднять голову, и он наконец увидел лежавшего на лежанке человека.

Человек — большой, сильный, живой — чуть приподнялся на локте и смотрел на вурди.

Они смотрели друг на друга.

Они боялись друг друга.

Рука человека (вовсе не та, что запирала дверь на крючок) вдруг неуверенно поползла к голенищу сапога, и вурди догадался: человек ищет большой острый коготь, который лежит под столом. Пускай. Вурди оскалился, показывая, что и у него есть чем защитить себя; как раз в этот момент рука человека дотянулась до голенища и, не обнаружив желаемого, сжалась в кулак. Рот человека открылся.

— Вурди меня сожри! — выругался человек.

Вурди не понял его. Но удивился. Ибо голос человека (такого сильного, большого) оказался тихим и слабым. Да и движения человека были неловкими, чересчур медленными; откуда-то, из другой жизни, вурди помнил, как быстр и опасен может быть этот человек. Даже тогда, когда в руке у него нет длинного сверкающего на солнце когтя. Нет странной изогнутой палки, которая плюется маленькими блестящими клыками, насаженными на короткие палки с птичьими хвостами, — фьють! фьють! — откуда-то из другой жизни вурди помнил этот звук.

Оборотень невольно вздрогнул. Оглянулся на занавешенное тряпками окно: да, прыгнуть сквозь них, сквозь рвущуюся полупрозрачную чешую слюды — туда, где нет этих мерзких запахов человеческого жилья, где пахнет лесом, солнцем, землей…

Снегом… (Откуда-то, из прошлой жизни, вурди знал, что за окном зима).

Ее было слишком много — прошлой жизни, — вурди зарычал, словно пытался напугать не только этого странного человека на лежанке (он был ему смутно знаком), но все то, что невесть как начинало прорастать в нем: сначала воспоминанием о крючке, потом о снеге за окном и вот теперь о человеке, который не спускал с вурди глаз и начал осторожно вставать с лежанки… Тяжело. Вурди видел, как на лбу человека выступили капельки пота, как напряглись мускулы рук. Как непослушно разъехались ноги. Он был очень слаб, этот человек. Но слез… Покачиваясь, шагнул к двери… Зачем? Вурди бросил быстрый взгляд на дверь. Так и есть. Кривая палка. На стене. Над дверным косяком. Не такая большая, но такая же опасная, как другие, — фьють, фьють, — вурди невольно прикрыл глаза, а когда вновь открыл их, человек уже тянулся за палкой, ухватил ее, одним рывком сорвал со стены.

Только теперь вурди попытался встать.

Непослушные ноги разъезжались, скользили по полу…

— Что, испугался? — Человек помахал палкой перед собой; вурди снова не понял его слов, но удивился злобе в его голосе. И эта чужая злоба придала ему сил. Он кое-как поднялся, попятился к стоящему возле окна столу. Человек бросил быстрый взгляд на зверя, на стол, увидел что-то стоящее на столе, сморщился:

— А это еще что такое? Что она туда налила?

Покачнувшись, оперся свободной рукой о стену.

Усмехнулся:

— Вот ведь. Не держат. Ходилки-то. Повезло тебе, да.

Вурди зарычал.

— Ага! Понимаешь! — уверенно сказал человек и снова потянулся к дверному косяку. «За ними. Короткими палками с птичьим хвостом», — понял зверь, подобравшись для прыжка. Он не собирался нападать. Сейчас он хотел одного: бежать. Бежать как можно дальше. Запрыгнуть на стол. Сорвать с окна дурацкие тряпки. Разорвать когтями слюдяную лужицу. И… Вурди неуклюже прыгнул, какое-то мгновение казалось, что ему удастся заскочить на стол, но силы прыжка хватило лишь на то, чтобы на пол-ладони подняться над полом. Челюсти зверя лязгнули об угол стола. Вурди глухо взвыл, упал на задние лапы, кое-как развернулся в воздухе. Увидел, как человек насмешливо поднимает кривую палку, заправляет в нее другую, с птичьим хвостом, как злая усмешка искажает его рот.

— Шалишь, братец. Эти-то не порченые. Сам я их делал. Сам.

— Сам, — повторил Гвирнус, чувствуя, что пол под ногами ходит ходуном. Дом раскачивался. Перед глазами расплывалось что-то огненно-красное. Путь от лежанки до двери отнял слишком много сил. Еще труднее было поднять непослушную руку, снять с гвоздя смастеренный для Райнуса лук. Поднять другую руку и взять короткую с аляповатыми перьями стрелу. Пальцы не слушались Гвирнуса, и стрела упрямо не хотела ложиться в приготовленную для нее ложбинку. Там. На древке лука, которое показалось нелюдиму горячим. Очень горячим. Оно обжигало ладонь, жар бежал от ладони к кисти, от кисти к локтю, от локтя к плечу… Гвирнус едва не выронил лук, но что-то подсказало ему: дело не в оружии — дело в нем самом. Тогда стало легче. Дерево перестало обжигать, стрела наконец легла в проложенное для нее русло.

Борясь с собственным телом, охотник не выпускал из виду волка. Оборотня. Вурди. Охотник еще никогда не видел обычного волка в человеческом жилье. Охотник был уверен — волк, оборотень, вурди пришел за ним.

«Странный волк», — подумал нелюдим.

Волк, который, как и он, Гвирнус, едва держался на ногах. Волк, который лежал рядом с человеком, когда тот не мог защитить себя. Волк, который не тронул его… Или?

Страшная догадка обожгла сердце нелюдима.

Он покачнулся и, чтобы не упасть, оперся локтем о стену.

Маленькая палка с блестящим клыком смотрела прямо на вурди. Зверь ощетинился. Попятился под стол.

— Нет, не может быть, — сказал человек.

Он отчего-то медлил, и это промедление еще больше не нравилось зверю — здесь была какая-то хитрость, ловушка. Что-то подсказывало вурди — этот человек не промахнется, не должен промахнуться. Он хороший охотник, этот большой человек. И раз не торопится убивать, значит… Значит, будет еще хуже. Больней. Страшнее, чем обычная смерть…

— А ведь ты — баба, — вдруг сказал человек, — так?

Он не ждал ответа. Он разговаривал сам с собой.

— Опять баба, — буркнул охотник.

Глупый человек.

Очень глупый.

Это хорошо.

Вурди лег на пол — будь что будет. Тело приятно расслабилось, страшная усталость отступила. Пускай, пускай он медлит, пускай шевелит губами и говорит непонятные слова. Пройдет совсем немного времени, и сила вернется, она уже возвращается, ведь уже намного легче дышать, уже нет противной дрожи в лапах, уже не так болит спина…