Конгрегация. Гексалогия (СИ) - Попова Надежда Александровна "QwRtSgFz" - Страница 611

– Не искушай Господа, мой мальчик, – повторил духовник серьезно. – Разумеется, я понимаю, что ты и впредь будешь пренебрегать опасностью и риском, если это покажется тебе нужным или правильным… а порою – даже если таковым не покажется, как в Ульме…

– Я уже многажды повинился за это, отец. Да, это было глупо. Но, смею заметить, я выжил, и причем – снабженный трофеями, которых до меня ни один из Господних псов со своей охоты не приносил.

– Ты выжил, – кивнул отец Бенедикт, – и тогда, и в иных случаях, где выхода не было и спасения не предвиделось, и посему я надеюсь, что твое временами засыпающее чувство самосохранения Господь и впредь станет восполнять своей непостижимой милостью. Это прочие зовут тебя Молотом Ведьм; а знаешь, как именуют тебя на совещаниях Совета, каковые все чаще становятся посвящены твоим деяниям? не иначе, как «наш везунчик». Подумай над этим. Долго ли можно испытывать удачу?

– Полагаю, чуть дольше, чем Господа Бога, – пожал плечами Курт, встретив упрекающий взгляд духовника безмятежно, и улыбнулся: – Хорошо, отец. Клятвенно заверяю, что я не стану бросаться с кухонным ножом на вооруженного до зубов головореза. Удеру и подловлю его за углом.

– Не стану призывать тебя быть серьезней, – вздохнул отец Бенедикт. – И без того проблемы с сердцем, как я погляжу, есть профессиональная инквизиторская болезнь, а ты, слава Богу, способен вовремя оставить легкомысленность… Но слова мои запомни. Перед тобою большое будущее, и многое вокруг тебя может перемениться.

– Почти слово в слово, – чуть сбавив усмешку, заметил Курт, – мне уже было сказано однажды, много?много лет назад. Маргарет фон Шёнборн выдала сие заключение, рассмотрев мою ладонь. Хотя до сей поры не могу понять, как там можно увидеть хоть что?то – картинка уж больно попорчена.

– Она была ведьмой, убийцей и стервой, – приговорил наставник. – Но в своем деле была сильна. Прими сказанное как лишнее доказательство выведенной твоими друзьями и врагами теории. И, вне зависимости от каких бы то ни было предположений, будьте готовы, дети мои, к большой войне. Главная сложность же в том, что, говоря непредубежденно, нам даже не известно, с кем именно будет вестись эта война, какие силы возьмут верх в мире, если равновесие все?таки нарушится, и не наступит ли, в самом деле, конец всему. Не потому что Господь решит, что пришло наше время, а потому что глупые или злонамеренные люди пожелают так и это время приблизят, и Господь скажет: «Вы этого хотите, люди? Так дастся же вам!». Может случиться так, что все, к чему мы готовимся – упрочение Империи, противостояние с курией, политические баталии – все это окажется неважным и второстепенным или же вовсе на время уйдет из наших планов. Не пришлось бы вам, дети мои, встать перед необходимостью сшивать куски разваливающегося мироздания, бороться с чем?то, к чему Конгрегация, как ни старалась, может быть и не готовой… «Nunc ergo quid temptatis Deum inponere iugum super cervicem discipulorum quod neque patres nostri neque nos portare potuimus?[804]», сказал бы я вслед за Апостолом Петром самому себе, однако выбирать не приходится. И без того Господь позволил мне подзадержаться на этом свете. Позволил увидеть хотя бы некоторые плоды наших трудов, увидеть, кем выросли мои питомцы.

– Ну, – вздохнул Курт, – уж что выросло, то выросло. Выбирать, как вы сами сказали, не из чего – у вас есть только мы, и остается лишь вручить будущее Конгрегации нам. Остается только уповать на то, что мы справимся.

– Не слишком обнадеживающе прозвучало, – заметил помощник, и отец Бенедикт усмехнулся, на мгновение прикрыв глаза:

– Зато правдиво, Бруно. А кроме того, немалая доля моих страхов порождена нехитрой человеческой эмоцией, свойственной любому отцу, каковой оберегает своих чад столь рачительно и долго. Дети давно уже выросли, повзрослели, а отец все пытается опекать их, все боится, что без его советов они не совладают с само й жизнью. Все страдает оттого, что уже не может все делать вместо них… – сомкнутые веки дрогнули, поднявшись с видимым усилием, и наставник тяжело перевел дыхание, договорив: – Или хотя бы вместе с ними.

– Вам дурно, – заметил Курт; тот вяло усмехнулся:

– Терпимо.

– Бруно, – отмахнувшись от духовника, словно от мухи, приказал Курт, – загляни?ка к этому блюстителю лекарских склянок. Пускай дует за Рюценбахом. Бегом.

– Ни к чему, я в порядке, – возразил отец Бенедикт, когда помощник, молча кивнув, метнулся к двери, и Курт скептически покривил губы:

– А это еще одна профессиональная инквизиторская болезнь – переоценка собственных сил. «У меня все в порядке» – надо писать на надгробье каждого из нас, уж простите меня за неуместные остроты. Понимаю, что разговор наш еще не окончен, отец, однако мы вполне сможем завершить его, когда вы передохнете; а наш эскулап все же пусть будет здесь или хотя бы осмотрит вас, от греха.

– Исполнил твое указание буквально, – сообщил Бруно, возвратившись к постели болящего и глядя на него напряженно. – Помчал бегом.

– Понапрасну побеспокоит.

– Я, – возразил Курт, – по милости Совета довольно времени провел вдали от цивилизации и, следовательно, от сносной врачебной помощи, чтобы научиться разбираться кое в чем самостоятельно. Не в вашем положении и не в ваших интересах, отец, делать хорошую мину – игра уж больно скверно складывается. В одном этот лекарский помощник был прав: кроме всего прочего и даже, наверное, в первую очередь вы – пациент, и будьте любезны следовать правилам, призванным оберегать вас.

– Et tu, Brute[805], – повторил за ним наставник, и он кивнул:

– Et ego, Caesar[806].

– Non expectavi, Brute[807].

– Subitum est[808], – пожал плечами Курт. – И, если потребуется, я буду держать вас за руки, когда Рюценбах впрямь вздумает привязать вас к постели.

– Покуда он не явился, – снова тяжело переведя дыхание, проговорил отец Бенедикт, – замечу еще одну важную вещь. После всего, мною сказанного, не погрязните в потусторонних выкладках, не стесните все свое внимание исключительно на творящемся в вышних сферах. Да, что?то происходит, и это бессомненно, есть ли или нет в теории охотников существенная доля правды. Да, вершащееся где?то там имеет явное воздействие на наше земное бытие, однако не позабудьте о том, что на оное бытие влияют и земные же силы. Никуда не денется противостояние Рима с Авиньоном и их обоих – с Императором, не уйдет необходимость возводить здание Империи и дальше, не исчезнет нужда в земных союзниках. Никуда не денутся земные враги.

– Давайте позже об этом, отец, – настоятельно предложил Курт, когда голос духовника сорвался, и тот, словно не услышав его, продолжил:

– Простые мирские нужды порою могут переломить ход любой игры так, как не способны никакие малефики и тайные секты. Вас обоих ждет Сфорца, и с ним вы еще поговорите об этом, и отнеситесь к его словам серьезно; в первую очередь это касается тебя, Бруно, однако и ты как действующий следователь, как человек, живущий в мире и кроящий мир – должен принимать во внимание то, что услышишь…

Последнее слово отец Бенедикт выронил, словно внезапно споткнувшийся водонос – наполненный кувшин; воздух ворвался в грудь с хрипом, и Курт, ругнувшись, подорвался с табурета, бросившись к двери. Открывшаяся створка едва не ударила его в лицо; лекаря, переступившего порог, он чуть не сшиб с ног, и на миг в проходе случилась заминка.

– Ах ты, дерьмо… – вырвалось из уст академического эскулапа, когда Курт поспешно отступил в сторону, и Рюценбах ринулся к постели, где уже задыхался бледный, с сереющими губами старик. – Хартман! – повысил голос лекарь, и помощник, идущий следом за ним, втянул голову в плечи. – Ты давал ему настойку, подлец?!

– Один раз, – потерянно пробормотал тот. – Половину дозы…

– Не дави на парня, – чуть слышно, с натугой выдавил наставник, не открывая глаз, и Рюценбах оборвал уже на пределе крика:

– А сам ты о чем думал, старый болван! Хартман, мерзавец, bacca convallium, двадцать капель, живо!