Кот баюн и чудь белоглазая (СИ) - Ладейщиков Александр - Страница 95

Уже месяц, как с Белого озера привезли князя и княгиню — люди шептались, что князя добили, он синел лицом, словно после удушения. Княгиню Светлану сокрыли покровом — была сильно переломана санями. Наследника так и не нашли — течения сделали своё дело. Весь город и слободы сбежались на майдан, били молотом в железную доску, тяжёлый протяжный звук плыл над стольным градом. Кинулись во дворец, вооружённые пиками и дрекольем, весь город знал про вечернюю резню. В байку про неведомого Кота Баюна никто не поверил — при дедах, может быть, такое и случалось — но не сейчас. Поймали пару гридней — пытали ножами и огнём. Те выдали подвал, где были спрятаны трупы бояр и дружинников. Народ завыл, все были так или иначе роднёй — начался погром, гридни и повара заперлись в княжеской половине. Боярские семьи, большие и богатые, побежали в дружинные палаты — там сидели насупленные дружинники, мрачно чистили оружие. Много кричали, ругались.

Дружина с полчаса подумала, и вывалила на майдан. Пали на колени — дескать, была неразбериха, князь погиб в полынье, во дворце измена. Не все правильно сориентировались в сложной обстановке. Покойный боярин Литвин гулял со своими людьми — многие спьяну и не поняли, кто за кого и что происходит. А воевода утонул в Шексне — дрался с врагом. С кем? Да с ворами из гридницы. Они, гридни — дружинников и порезали. А кто у них главарь? Грубер, мать его! Вдруг толпа стала шептаться, чесать в задумчивости затылки — кто-то пустил слух, что прусс умер плохой смертью. Был бы жив — полетел бы с двух берёз к облакам — двумя кусками. Но женская рука сумела найти применение острому кинжалу.

Потом закричали — нас предал Долгодуб! Побежали искать — нашли полуживого управляющего, перевязанного тряпьём, в горячке. По злобе стукнули его по голове дубиной — он и умер. Мёртвое тело долго таскали и пинали, потом выбросили за ограду — псам.

Пошли вязать гридней. Те, почуяв смерть, побежали с ножами к южным воротам — одного стражника убили, пытались отбить коней. Дружинники, воспрянув, под крики толпы стали стрелять из луков, кидать дротики — и всех убили. В гриднях в основном ходили пришлые — из деревень, с малых селений — городские по ним не стали скучать и плакать. Даже немного пограбили трупы — кто снял золотое кольцо, кто прибрал стальной кинжал. Вроде, как война — немного можно.

В это время во дворец проскользнула рабыня Хава — возле мыльни стоял дружинник, сторожил дверь. Хава шепнула ему, что дружина пошла с народом, и что режут уже гридней. Тот на радостях отворил двери, Хава бросилась внутрь, обняла Рогнеду. Поплакали, Хава умыла высокородную правительницу. Крикнули дворцовых девок, те и повылазили из чуланов — княгиню накрасили, одели, повели на майдан. Народ пал на колени — в городе осталась всего одна особа голубой крови, все вдруг заинтересовались её безопасностью и милостью. Кроме самой Рогнеды — она вполне понимала, что в состоянии управлять только закромами, тряпками и посудой. Но не княжеством.

Вдруг кто-то из покаявшихся дружинников вспомнил про вече — вроде и гонцов по городкам уже отправили. Вздохнули, заговорили свободней — вон оно как, оказывается, выход есть. Большое вече памов — это путь в будущее. Что же поделаешь — и династии пресекаются. Вече может выбрать нового князя — посадники стольному граду ни к чему!

Рогнеда вышла на красное крыльцо, взглянула на толпу — ей стало страшно и неуютно. Повторила нашёптанное Хавой слово о вече — народ слушал в пол уха, и так уже все всё знали.

Объявила о тризне, о трёх днях траура — не смеяться, весёлые песни не петь, скоморохам, если такие есть в городе, пляски не устраивать, шутки не шутить, на дудках играть — не сметь. Вызвать немедленно богатыря Аминту с отрядом — пусть прибудет в стольный град. Хаве, верной рабыне — дать вольную (та и пала без чувств — бабы пустили слезу, подняли, пожалели). Пусть заведует хозяйством.

На том и разошлись — готовить тризну по светлому князю с женой и боярами.

Скорбели три дня: пили горькую медовуху, приносили жертвы богам — прямо на майдане, со старым Тарасом во главе.

Боги молчали. Все развели руками и стали ждать — что-то будет? Но ничего не происходило. И тогда по городу в страшной тайне поползла весть. Запирались тайком по баням, сидели по пять-шесть человек — слушали. В озарении уходили, шёпотом обсуждали, чесали заскорузлые затылки. Весть была огромной. И ужасной. Глядели в небеса, опять шептались и спорили. Боги молчали по-прежнему.

Трупы мятежников кинули в Шексну — на поживу ракам. Раков-то народ уважал — пусть растут и плодятся. В гридни набрали слободских парней, оставшиеся повара и торговцы вернулись, поплакав перед народом, к своим обязанностям.

Мишна же по-прежнему жила в избе старого Чухрая.

Княжеская половина опустела, Рогнеда занимала одну комнату в палатах — волей-неволей рядом поселилась Хава. Гридни были по большей части новенькие, молодые, и верховодить стали более опытные девушки. Чулан с тайным ходом сломали, сделали нормальный проход на девичью половину. Правда, на входе навесили двери и посадили стража — чтоб особо не шалили.

Рогнеда неожиданно приблизила к себе Мишну — общие памятные переживания сыграли не последнюю роль. Девушка оставила решето с бельём и вёдра с водой, всё больше времени проводила возле княгини, то с клубком в руках, беседуя с высокорожденной, то, примеряя ей новое платье, то, занимаясь её причёской. Дома и побывать стало некогда.

— Хава, пришли кого-нибудь — княгиня изволит спать ложиться, — Мишна в новом сарафане из хазарской ткани смотрелась роскошно — плечи раздвинуты, грудь торчком, на лице румянец.

— Сейчас, милая, сейчас! — улыбаясь, отвечала старуха. — Эй, Светка, ложись-ка под двери, да спи чутко — воды подашь госпоже, если попросит! — новенькой молодке из девичьей.

— Хава, ты оставайся здесь сегодня, я завтра. Госпожа, спокойной ночи! — задремавшей Рогнеде, лежащей на ложе под балдахином, с белой пушистой кошкой. Княгиня кивнула, не открывая глаз. Хава с Мишной покинули опочивальню — одна для того, чтобы вздремнуть на сундуке, вторая — отправиться домой.

— Странное имя — Светка, похоже на Светлану.

— Господин Коттин говаривал, что на его древнем языке оно означает «светлая», это одно и то же имя.

— Тогда в точку, светленькая девочка. Что слышно?

— Господин Коттин с воеводой ушли в Соль Вычегодскую.

— Это слухи или, правда?

— Хава, город наводнён храмовыми наушниками и приглядами. Один из них обратился к истинной вере — теперь мы знаем всё, что происходит к востоку от Белозерска.

— Осторожней, моя девочка! Скоро с востока придёт войско, нагрянут волхвы, придут памы — будет вече!

— Будут сажать нового князя, ведь дети Рогнеды объявлены побочными, прав на престол не имеют! Будем смотреть…

— Ты не забеременей… от своего Стефана. Хотя, он тоже королевских кровей.

— Там седьмая вода на киселе… да и…

— Что, дорогая?

— Он глуповат… гот, как-никак. А на белом свете сейчас такие чудеса происходят! После падения Израиля от рук проклятого гоя Тита прошло восемь веков — и наша вера восстала в Хазарском царстве! И Кыев с полянами, и вятичи, и мурома — все платят дань хазарскому кагану!

Хава остановилась, долго всматривалась горящим взором во взволнованное лицо девушки — тихо и медленно промолвила:

— Ты пока своего-то не гони, пусть живёт… Посмотрим, кого на княжение посадят — а там, и тебя объявим пропавшей принцессой. Все мужики — дураки, ими вертеть легко. Союз княгини Белозерской и Каганата принесёт такую мощь…

— Тише, тише! — целуя старушку в смуглую щеку. — Это пока наши фантазии — даже и не планы. Да и потом — кто же Стефана на престол посадит?

— Залазь сюда, правда тут темно, зато вкусно пахнет — сеном!

— Фу, пауки ползают…

— Иди ко мне, милая, — обнимая девушку за талию, гладя ладонями по спине.

— Стефан, оно колется. Ой, ты меня совсем задавил, дышать нечем… Ну слезь уже… Ай, в глаз травинка попала…