Рукопись Бэрсара - Манова Елизавета Львовна - Страница 55

Искажённое мукой лицо, где нет ничего от него. Что я знаю о нем? Телохранитель и нянька, безмолвная тень за спиной. Рядом столько дней и ночей, но что я знаю о нем? Как я себе прощу?

— Биил Бэрсар! — окликнул над ухом Ланс, и меня поднимают с колен и отводят в сторону. А его накрывают плащом и опускают в могилу. В неглубокую яму, где уже проступила вода. Прямо в воду.

Длинный ряд накрытых плащами тел. И мокрые пятна на плащах. Ему будет плохо лежать в воде. И липкие комья сырой земли. И молитва.

Нет никого за этим безмолвным небом. Нет никого и нет ничего. Только одна короткая жизнь, случайно зажжённая, случайно погасшая.

Сколько тысяч единственных жизней оборвано в этом лесу? Сколько их будет оборвано, если я жив и покуда я жив? Как я себя прощу?

Исог. Девственная крепость, ворота страны. Нет Исога. Двадцать дней продолжался штурм, и Исог сожжён. Мы уходим из Приграничья.

Я и Эргис — Сибл с Эгоном давно впереди, я уже послал их к Биссалу. Мы с Приграничьем сделали нашу работу, теперь пойдёт война в классическом стиле — армии против армий. История будет помнить только эту войну. Ну и ладно.

Кеватцы вошли в Южный Квайр, но теперь я уверен в победе. Они надломлены Приграничьем, и их немногим больше, чем нас. Если б не страх перед Тибайеном, они бы уже повернули назад. Нам тоже пора уходить, мы пока не нужны войне. Отдохнём и посмотрим, чем кончится дело.

Меня измучила рана. Не заживает, как в прошлом году у Эргиса, и я почти не владею рукой. Мой новый телохранитель Бараг, густоусый и многословный — он так не похож на Дарна! — но опекает меня не хуже, чем Дарн. Он сам появился рядом со мной, и это значит, что они всё-таки любят меня… те, что остались живы.

И мы приезжаем на нашу лесную базу. Землянки — это вершина комфорта. Трава по пояс, сухая земля… А мы своих мертвецов оставили в той, зловонной и мокрой земле Приграничья. Девять из десяти остались лежат в той земле, а нас только тридцать — три десятка и трех сотен. Отряд Эргиса и мой отряд, и мы никак не привыкнем к тому, что живы. Что можно раздеться на ночь и есть до отвала, а вечером просто сидеть у костра. Что есть запасные батареи, и мой передатчик опять живой.

Они могут шутить и смеяться, я ещё нет — Приграничье меня не отпустило. А война не отпускает Эргиса, он все рвётся к Биссалу… зря! Они уже обойдутся без нас, пускай обходятся сами, нам ещё столько предстоит, столько всего…

А ночью мы с Эргисом вдвоём; сидим голова к голове у меня в землянке, и сумрачный огонёк над шкалой высвечивает его подбородок и губы.

И тусклый, измученный голос Сибла. Война уже подкатилась к Биссалу. Предместье Торан сожжено («О господи, — думаю я, — наш Торан!»), кеватцы готовятся к штурму.

— Не плачь, — говорю я ему. — Крир не отдаст Биссала. Свяжись с Зелором, — командую я, — пусть выдадут Тиргу подземные ходы в Торан и Кавл. Кстати, их казну охраняет корпус Оссара. Не забудьте об этом, когда начнётся штурм.

— Зря я тут, — говорит Эргис. Передатчик выключен, и только светильник подслеповато мигает нам со стола. Червячок света в тяжёлом мраке.

— Эргис, — говорю я ему, потому что уже пора, — что могут десять человек там, где дерутся армия? Научись ты себя ценить, чёрт возьми! То, что ты сделал, не мог сделать никто, кроме тебя. И после этого влезть в драку, убить троих — и самому умереть? Когда все ещё только начинается?

— Ты это о чём? — спрашивает он. — Что начинается?

— Главное. Крир стоит десятка спесивых Абилоров, и он разгромит кеватцев. Вот тут и кончится последняя отсрочка — для Огила и для нас.

— Ты о чём? — снова спрашивает Эргис. Не потому, что не понял. Он давно уже понял — ещё когда выбрал меня. Но так не хочется думать, что это начнётся сейчас.

— Это начнётся сейчас, — говорю я ему. — Никто не решался сделать первого хода, пока не развяжется эта война. Квайр или Кеват. Теперь уже ясно, что Квайр, — говорю я ему. — И теперь они станут делить страну и рвать её на куски.

Молчит. Я знаю его молчание, как он знает моё. Не может, и не хочет признать, что я прав.

— Слишком легко мы взяли эту страну, — говорю я ему (или себе?), — и слишком чужие мы для неё. Даже я — мятежник и бунтовщик — ближе, чем добрый и справедливый аких. Я чего-то хочу для себя — значит, хоть в чём-то да свой. Он — нет. Он был вам чужой даже в лесах, а теперь он совсем один. И то, на чём стоит его власть — всего лишь страх перед этой войной. А что потом, а, Эргис?

Молчит.

— Как было просто, пока мы ещё ничего не могли! Работали и сражались, но рисковали только собой, и обещанья наши немного стоили — надо было сперва победить. А кто, кроме Огила, верил в победу? И как нас тогда любили за то, что мы были гонимы, и власть не любила нас! Но кто принимал нас всерьёз? Люди нас слушали, им нравились наши слова, но если бы вспыхнул бунт, он опять бы прошёл мимо нас — как четырнадцать лет назад.

— Огил был против бунта, — хмуро сказал Эргис.

— За это нас и терпели в стране. Наш добрый враг-покровитель, мать-государыня, как могла защищала нас, потому что цель-то у нас была одна: не отдать кеватцам страну. И мы были очень удобны ей: говоруны, умеренные бунтовщики, способные удержать от бунта народ.

— Не тронь ты лучше то время, — сказал Эргис.

— Я неправ?

— Прав. Только ты это теперь прав, а не тогда.

— Это ты изменился, Эргис. Я и тогда знал цену нашей войне. Но я — не Огил, Эргис. Я не умею делить с человеком жизнь и прятать от него свои мысли. Ты знаешь то же, что и я, и ты уже не боишься думать. Так что мы такое, Эргис?

— Не знаю, — хмуро ответил он. — Ни зверь, ни птица, ни мужик, ни девица. То ли летний снег, то ли зимний гром.

— Вот именно. Ремесленники войны и подёнщики смуты. Молодость уже позади, ошибаться некогда. Надо делать свою работу и делать её хорошо.

— Чтоб все тошно было?

— Чтоб когда-нибудь стало лучше. Ты не думай: я не ради упрёка вспомнил те времена. Просто хотел напомнить: у власти Огила нет корней. Мы никогда не были силой в лесах — просто поймали свой единственный случай. И всего, чего мы добились потом, мы добились не силой. Только умением Огила выбрать людей и дать им возможность сделать все, на что каждый способен. Этим мы победили кеватцев тогда и побеждаем теперь. Но…

— На войне — что на коне, а в миру — что в бору? Выходит, нам теперь обратно Огила подпирать?

— Пока он жив.

— Тилар! — с угрозой сказал Эргис. — Ты со мной такие шутки не шути! Если что знаешь…

— Столько же, сколько и ты. Квайр выиграет войну — и Огил сразу им станет лишним. Для знати он — самозванец, для богачей — двурушник, потому что играет с чернью, не даёт её придавить. Для бедняков — предатель, потому что он уничтожил Братство, которое своей кровью завоевало ему власть. Для крестьян — обманщик, не давший им ничего. Для Церкви, — еретик, товарищ одиннадцати незаконных мучеников Квайра, опаснейший враг, который стоит за разделенье Церквей. Добавь ещё Тибайена и его жажду мести.

— И ты… попустишь?

— Я что я могу? Что я могу?! — закричал я в тоске и чуть не свалился, потому что боль из раны ударила в сердце. — Никого он возле себя не оставил! Эргис, хоть ты мне поверь: я же не хотел уходить! Не хотел я, понимаешь?

— Да ты что, Тилар? Ну! Я ж верю!

— Он сам меня заставил, Эргис! Нарочно или ошибся… не знаю. Зачем он так торопился с Братством? Почему он мне ничего не сказал? Ведь он же знал, что я принят в Братство, что моя семья… ну, ладно, мать я скрывал… а Суил? Ты бы позволил, чтобы твою семью перебили… всё равно ради чего?

— Нет, — ответил Эргис. Помолчал и добавил: — Может, думал, что охранит?

— Нет. Не охранил бы. Просто он даже мне не верил. Хотел покрепче меня привязать…

— Хватит, Тилар, — мягко сказал Эргис. — Чего обиды поминать, да старым считаться? Уж какой он есть — такой есть: ему что любовь, что служба… — Заглянул мне в глаза и спросил тоскливо: — Неужто смиримся, а, Тилар?