Реки золота - Данн Адам - Страница 28

Анонимная выставка, разумеется, находится наверху, в крыле современного искусства (спасибо, Лила Ачесон Уоллес). В эти дни почти не видишь нового искусства, для него нет рынка. Но анонимная как будто бы здесь не ради денег. На каждом холсте много настойчивости, много страха и хаоса. Неудивительно, что его (или ее) провозгласили виртуозным отражением нашего времени. Мы с Н застываем, остолбенев, у огромного полотна, озаглавленного «Медленное потрошение святого Антония», — оно до того неописуемо жестокое, что может быть только результатом дефективного ума, безрассудно доведенного до безумной ярости.

— О чем этот человек думал? — спрашивает Н, морщась перед этим гротеском.

— Определенно то был скверный день для работы мозга, — фыркаю я одобрительно.

Мы идем дальше. Я хочу показать ей новые работы Томонори Танаки и веду ее мимо зала импрессионистов, по коридору Родена, вниз по пандусу и налево, в зал современной фотографии (спасибо, Генри Р. Крэвис). Там мы с X всегда заканчивали осмотр; после ее ухода я по-прежнему посещал Метрополитен, хотя входить в этот зал было слишком мучительно. Но теперь мы спокойно пересекаем его; Н словно бы изгнала оттуда дух X. Эта женщина мой кумир.

Я мягко веду ее через зал, вниз по короткой лестнице и на пять веков назад. Мы стоим на окруженной аркадами террасе, положив предплечья на мраморную ограду с прожилками, и разглядываем дворик эпохи Возрождения. Я всегда считал это место подходящим для разговора, и оно не хуже любого другого, чтобы спросить Н о ее делах с ЛА.

Когда я задаю вопрос, беспечность исчезает; выражение лица Н становится таким, словно я попросил ее рассказать что-то неприятное. Не могу представить, чтобы ЛА грубо обращалась с ней прилюдно. Меня омывает волна покровительства, сейчас я не испытываю этого ни с кем, кроме матери. Естественно, я поражаюсь, услышав, что ЛА хочет ее нанять.

— Что значит «нанять»? — спрашиваю я недоверчиво. Даже не знаю, как это воспринимать. Если Н войдет в состав штатных девиц, беспокоиться будет не о чем, поскольку ЛА не занимается сводничеством — только спектаклями — и ее громилы-охранники быстро образумят любого идиота, у которого возникнут глупые мысли. Но внезапно горло начинает щипать отвратительный зеленый дымок ревности, стоит мне представить, что типы вроде Тимо и Луиджи спьяну завяжут разговор с ней. Но не знаю, что сказать и об этом; мы с Н познакомились недавно, и хотя прошлая неделя была бурной, мне еще не известно, насколько это серьезно. Не известно даже, готов ли я к серьезным отношениям, если бы это продолжалось достаточно долго.

— Вопрос в другом, — говорит Н успокаивающим тоном, словно ощущая узлы, образующиеся в моем желудке.

— Да? А в чем же?

— Она расширяет дело. Хочет придать штатным девицам отличительные черты, использовать их в передачах по главному каналу. Говорит, у нее уже есть значительные контракты с телевидением на рекламу косметики, украшений…

Н продолжает, но мне трудно сосредоточиться на ее словах. ЛА расширяет дело. Увеличивает свою территорию от точек к легальному бизнесу. Хочет стоять одной ногой во тьме, другой на свету — делать то же, что я, только в гораздо более крупном масштабе. Скопила подпольный капитал, чтобы вложить его в солидное дело.

Л А хочет оставить Резу позади.

И, думаю, вполне может.

Я моментально возвращаюсь к настоящему, когда Н говорит:

— Она упоминала и твоего босса.

— Что? Что она говорила о моем боссе? Называла его по имени или…

— Успокойся, малыш, она просто упомянула тебя и человека, на которого ты работаешь, ничего конкретного. У нее это походило на… соперничество.

«Можно назвать это и так», — произношу я мысленно.

— Когда ЛА говорила о вас обоих, у нее был какой-то странный взгляд. Не могу толком описать его, но у меня создалось впечатление, что она недолюбливает твоего босса, понимаешь?

(О, милочка, ты и понятия не имеешь.)

Н поворачивается ко мне еще больше.

— Ренни, может быть, тебе следует… найти другое занятие? Для своего возраста ты добился большого успеха в фотографии. Как знать: может, твои снимки появятся на стене галереи, в которой мы только что были. Появятся в скором времени. Может, если… оставишь работу, которую делаешь для этого своего босса, у тебя будет больше времени на занятия фотографией. Ты все время говоришь, что хочешь этого, так ведь?

Она касается ладонью моей шеи чуть ниже уха.

— Сейчас самое время, Ренни.

Я поспешно думаю. Н не может знать, как это развитие событий изменило положение вещей. Если она вступит в команду ЛА, у меня появится соглядатай в том лагере. Это может быть опасно — меня не прельщает мысль стать шпиком Резы, — но я получу гораздо лучшую возможность узнать, какая лошадь выиграет эту скачку. И на какую делать ставку.

Разумеется, я не в силах препятствовать Н в этой неожиданной удаче. Она будет зарабатывать хорошие деньги, легальные деньги, к которым я смогу добавить комиссионные от Резы. Смогу получить работу, снимая Н и других штатных девиц для лидирующих корпораций моды, сумевшей пережить катастрофу, — со ссылкой на Маркуса Чока это будет выгодным делом. Мы с Н могли бы поселиться вместе, быстро накопить денег, а потом сделать то, что сделала X, бросив меня ради того типа с Уолл-стрит, — мы сможем уйти. От Резы, ЛА, точек, от этой гнили. У нас будут деньги в банке, отличная престижная работа, пока мы еще в расцвете сил. Теперь я наконец вижу выход.

Только еще рано. Для этого нам потребуется два, может быть, три года. Но мы своего добьемся.

Я могу иметь все.

Я притягиваю Н к себе и целую на балконе замка Велес-Бланко. В поцелуе много жара, но под огнем ощущается глубокое тепло. Это нечто новое.

— Пошли со мной, — выдыхаю я, когда мы отрываемся друг от друга. Глаза у Н влажно блестят, но она не может быть печальной — должно быть, это слезы радости, о которых я столько слышал, но ни разу не видел. Мы почти бежим через зал древнего ближневосточного искусства (бородатые воины с вытянутыми лицами и пустыми глазами преследуют нас), по балкону Большого холла, мимо рядов корейской керамики, через зал древнего китайского искусства (спасибо, Шарлотта С. Уэбер) и, спотыкаясь, входим в крыло Сэклера, лучшее собрание японского искусства за пределами Токио.

Воздух здесь всегда тихий, когда проходишь мимо громадного изваяния Будды, и более влажный благодаря почти бесшумному фонтану Ногучи. Мне приходится сдерживаться, чтобы не повалить Н на одно из татами в зале с древним громадным свитком, свисающим со сливового дерева, — охранники появятся тут же. Особый подарок для Н требует уединенного уголка и могильной тишины.

Я веду ее за руку в библиотеку искусства Азии. До катастрофы здесь был научный центр, потом сокращения штатов привели к тому, что тут снова образовался кинотеатр для демонстрации документальных фильмов. Исчезли памятные мне ряды книг, компьютерных терминалов и длинные столы, но зато установили старые дешевые скамьи со спинками. Мы садимся в дальнем углу последнего ряда, И устраивается слева от меня. Из невидимых динамиков звучит музыка кото. В переднем ряду сидят два пожилых азиатских туриста. Больше никого нет.

Со всей ловкостью, на какую способен, я достаю подарок для Н. Глаза ее округляются, и она вскидывает руку ко рту, чтобы подавить вскрик. Это штучка «Джимми Джейн», длиной чуть больше пяти дюймов, с платиновым наконечником. Она беззвучна, легко вводима и совершенно влагонепроницаема. Я включаю ее на минимальную скорость и сую под тунику Н, меж ее гладких смуглых бедер, в то место, с которым очень близко познакомился за весьма короткое время.

Н выгибает спину и закрывает глаза. Медленно кладет руку поперек моей груди, поднимает ладонь к лицу, ее пальцы слегка поглаживают мое правое ухо. На экране перед нами замок Фениксов поднимается из дымки вишневых цветов.

— Mi pobrecito,[30] — задумчиво бормочет она, когда я увеличиваю скорость вибратора, — что нам с тобой делать?