Тщеславие - Фэйзер Джейн - Страница 30

Когда Октавия объяснила, что они с Рупертом поженились без его согласия только потому, что он сильно болел и находился в бреду, Оливер не проронил ни слова. Октавия, приняв молчание за неодобрение, сочла нужным продолжить объяснения: стала тараторить, как отец был нездоров и как она подумала, что его состояние важнее приличий, и согласилась на скоропалительный брак, чтобы как можно быстрее перевезти его в теплое и удобное место.

Оливер только улыбался и говорил, что уверен: дочь знает, что делает. Она всегда понимала, что для нее лучше, и если теперь счастлива, то счастлив и он. Он обжился на Довер-стрит так, словно находился здесь с самого детства.

Руперт относился к старику на редкость внимательно — внимательнее, чем того требовали обстоятельства. Этого Октавия не могла не признать. И проявил такое знание древности, что Оливер Морган пришел в восторг. Не просто знания, заключила девушка, слушая их спор. Энтузиазм. Находил путешествия в малопонятный мир классики такими же увлекательными, как и отец.

Сама она давно уже потеряла интерес к научным изысканиям Оливера. Он учил ее строго в классических традициях, и для женщины Октавия с необычайной легкостью разбиралась в греках и римлянах. Судя по всему, Руперт, сложись его жизнь по-другому, стал бы заниматься наукой. Но, как догадывалась Октавия, он не мог получить образование. И все же чувствовал себя вполне свободно в древнем мире Греции и Рима. Где он учился, какие книги читал — этого он никогда не рассказывал.

— Я так продвинулся с этой статьей, что пора написать издателю. — Оливер со счастливым видом взмахнул гусиным пером.

Октавия вспомнила, что переписка отца с Алдербери, его издателем, прекратилась три года назад, но посчитала, что упоминать об этом не имело никакого смысла. Это только обидело бы его. Да и можно ли с уверенностью утверждать, что мистер Алдербери не ждет затаив дыхание сообщений об очередных успехах отца? Октавия поднялась.

— Пожалуй, пойду спать. Вечер был очень длинным. Тебе что-нибудь нужно, папа?

— Спасибо, дорогая, — улыбнулся Оливер и поцеловал дочь. — Я еще посижу. Может быть, и твой муж составит мне компанию. — Он повернулся к Руперту, и в глазах мелькнуло озорство. — Хотя скорее всего — нет.

— Прошу прощения, сэр. — Даже Руперт немного растерялся, увидев смешливые огоньки в глазах мистера Моргана. — Но я немного устал.

— Конечно, конечно. Молодые люди теперь уж не те. Ступайте спать, Уорвик. — Старик великодушно махнул рукой, а глаза все так же озорно светились. — А я буду философствовать один.

— Доброй ночи, сэр.

Когда дверь за ним закрылась, Оливер Морган улыбнулся. Неужели они полагают, что отец не догадывается, что происходит? Неужели Октавия считает его таким тупым идиотом, который даже не в состоянии заподозрить, что история с их браком — сплошной обман? Но обман, который вернул дочери законное место в обществе. Оливер не задавался вопросом, что делала Октавия, когда надолго исчезала во время их существования в Шордиче. А когда возвращалась, приносила заложенные ранее книги, потом они обедали за хозяйским столом, а в камине разжигали огонь. Эти маленькие чудеса требовали от нее огромного напряжения.

Теперь лицо дочери было всегда спокойным, глаза заблестели, а ее влечение к Руперту было так же очевидно, как радуга во время грибного дождя.

Оливер выпустил из рук книгу, прикрыл веки и откинулся на спинку кресла. Быть может, следовало поинтересоваться, чем занимается дочь, позаботиться о ее репутации и чести? Но после Харроугейта эти понятия потеряли для старика всякий смысл. И если он не задавал никаких вопросов в Шордиче, какое право имеет это делать сейчас?

Чернота захлестнула разум. Так случалось всегда, когда он задумывался о собственной беспомощности. Какой смысл во все это вникать? Только бередить покой своего духа!

Октавия счастлива — это самое главное. Отгоняя сон, Оливер тряхнул головой и снова взялся за книгу.

— Ты так и не сказал, что намереваешься предпринять, чтобы вернуть мне состояние, — проговорила Октавия, вынимая перед зеркалом заколки из волос. Девушка была обнажена, и от этого движения грудь приподнялась.

Еще одетый, Руперт лежал на кровати, заложив руки за голову, и с удовольствием наблюдал, как Октавия готовится ко сну.

— План еще не совсем готов.

— А он вообще-то есть? — Октавия вынула специальные прокладки, на которых держалась ее высокая прическа, и каштановые кудри упали на плечи.

— Безусловно.

— И ты не расскажешь, в чем он состоит? — Она взяла расческу.

Руперт соскочил с кровати:

— Дай-ка я тебя сам расчешу.

Руперт отобрал у нее расческу и принялся расчесывать длинные кудри.

— Ну, так и не скажешь?

— Рассказывать пока еще не о чем. А теперь не сбивай — я хочу досчитать до ста.

Наслаждение, которое доставляли Октавии движения расчески, заставило ее забыть о планах на будущее и предаться настоящему: глаза закрылись, она погрузилась в чувственную дрему.

Но стоило Руперту остановиться, как она открыла глаза. Из зеркала на нее смотрел Руперт. Его лицо было торжественно и серьезно. Он даже как-то торжественно положил расческу на туалетный столик, забрал волосы Октавии наверх, а потом резко отпустил, позволив каштановым кудрям рассыпаться по плечам.

На фоне черного шелка его одежд тело девушки казалось белым, как алебастр. Податливым и уязвимым в своей наготе. Ласковые руки обвились вокруг талии, ладони зажали груди, потом скользнули вниз, стали ласкать живот. Сердце забилось быстрее, когда она ягодицами ощутила его бедра. Колено мужчины проникло меж ног — шелк панталон холодил их нежную кожу. Колено двинулось вверх, и от восхитительной ласки Октавия прикусила губу. В зеркале она видела свое отражение: по мере того, как росло возбуждение, затуманивались и становились больше ее глаза, розовела кожа.

Руперт улыбнулся, довольный тем, что тело Октавии с такой готовностью откликается на его прикосновения.

Октавия прижалась к нему спиной, и он радостно рассмеялся ей в волосы.

— Мне нравится играть с тобой, любимая. Ты так необыкновенно отзывчива.

— Покоряюсь каждому твоему прикосновению. Точно глина в твоих руках.

— Покоряешься лишь в любовных утехах. А в других делах — я вовсе не уверен.

— Что ты хочешь этим сказать? — Октавия постаралась напустить на себя сердитый вид, но это ей не удалось.

— Сама прекрасно знаешь. — Руперт взял ее на руки и понес к кровати.

— Я задаю слишком много вопросов, да? Но я не могу слепо подчиняться тебе.

— Ладно, в данный момент давай определим области, в которых я пользуюсь безусловным авторитетом, — засмеялся Руперт. — Хотя бы вот эта. — Поспешно сорвав одежды, он скользнул в кровать. — Трепещите, мадам, предстоит очередное моральное падение.

— Уже дрожу, — шепнула Октавия, облизывая губы и стараясь схватить упиравшуюся ей в живот твердую плоть. — Даже голова кружится. — Подушечка большого пальца прикоснулась к влажному кончику. — Что значит в данный момент? — Октавия не прекращала ласку и в ответ услышала лишь стон удовольствия. Он навалился на нее, и под весом мужчины бедра разошлись. — Впрочем, я уже забыла, о чем спрашивала. По крайней мере в данный момент…

Часы на каминной полке пробили четыре. Дрова в очаге потрескивали. Порывы ветра громыхали оконной рамой. А из-под полога кровати все отчетливее доносились стоны наслаждения — тела Октавии и Руперта двигались в темноте во все возрастающем бешеном ритме.

— Четыре часа и все спокойно! — раздался голос ночного стражника и замер за углом Кинг-стрит.

Маргарет Дрейтон покидала Альмак среди последних гостей. Голова ее слегка кружилась от выпитого шампанского, поэтому мадам Дрейтон благодарно опиралась на руку крепко сложенного молодого джентльмена, слишком сосредоточенное выражение лица которого свидетельствовало о том, что он и сам не очень трезв.

— Где моя карета, Лоутон? — Маргарет оглядела быстро пустеющую улицу. — Я вас посылала за ней.