Тарантул - Валяев Сергей - Страница 65

Все мои предостережения оказались напрасны: на столе горел золотом медный самовар, искрились слюдяные сахарные головки, гнулись баранки, топали на водопой мраморные слоники, то есть все было без изменений, за одним маленьким исключением: два заседателя встретили нас с преступным равнодушием в остекленевших взорах. Пулевые отверстия 5,45 мм в стариковских телах и пятна крови на льняных рубахах полностью оправдывали их небрежность поведения.

Я снова не ошибся: эта веселенькая рождественская ночь сказалась для них конечной остановкой. Интересно, кто тот кондуктор, ссадивший столь грубо дедков с трамвая Жизни? У них ведь был надежный билет, дающий права бесплатного проезда?

Позабыв обо мне, внучек бросился к бездыханным телам. Я же проник в соседнюю комнатушку, откуда доносился странный и ритмичный стук. Заметил на тахте и полу следы крови, похожие на куски ржавчины. Открытые створки окна гуляли от порывов ветра.

Мной опять упущен шанс поприсутствовать в центре интересных событий. Оно и к лучшему. Потому, что сражаться с фантомами трудно.

Тот, кто поднял руку на «воров законе» либо до крайности силен, либо безумен. Кто? Али-бек и его разбойники? Краснострелочники? Или ещё кто-то? И где Сурок, из-за которого в аккурат я здесь нахожусь?

После того, как я успокоил внучка утверждением, что смерть дедулек была резва, как Орлиха в любовном угаре, мы осмотрели сарай и погреб. Поиски наши завершились удачей. Если то, что мы нашли, можно назвать так.

Я тиснулся в погреб и увидел в мертвящем свете лампочки кадушку, огромную и старую, в потеках рассола.

В кругу льда лежал темный вилок капусты. Это я так подумал, но, когда присмотрелся, понял — голова человека.

Сон в руку. Создавалось впечатление, что Суркова затолкали в бочку и заморозили, пытаясь привести в чувство.

Нет, это было не так: обезглавленное туловище горбатилось, кинутое в угол.

Я не испытывал никаких чувств, как естествоиспытатель, утвердивший себя в мысли, что эксперимент раньше или позже закончится именно так, а не иначе.

Возникает вопрос: почему моего юного друга уничтожили столь экзотическим способом? Для устрашения живых? И кто это сделал? Не удивлюсь, если это работенка янычар Али-бабы, ослепленного кровной местью.

Думаю, Чеченца уже ищут по Ветрово и его окрестностям. Скорее всего, Суркову предложили обмен: жизнь на информацию, и он поверил. А когда рассказал о наших приключениях на трассе, лишился головушки, как предмета, не представляющего никакой ценности для окружающего мира.

Остается только понять, что произошло потом? И где господин Шмарко? Не он ли махнул в окошко в горячечном желании спасти свою шкуру?

Не успел сделать шаг в нужном направлении, мгла снова укрывает путь. Необходимо во что бы то ни стало найти Шмарко. Живым или мертвым. Лучше обнаружить его в первом состоянии; трупы, повторюсь, угрюмы и молчаливы.

Я попытался узнать у внучка о местоположении «вора в законе», тщетно: Куркин был настолько опечален, что не мог сосредоточиться и ныл — он ничего не знает.

— Надо ехать, — сказал я, — если не хотим, чтобы на нас повесили дедков.

— Куда повесили?

— Сюда, — и сдавил юношескую шею, чтобы привести в чувство. — Им не помочь, а нам ещё пожить надо и не у параши.

Дедки продолжали смотреть на нашу суету с безразличием — остывали вместе с домом. Я удивился: внучек, почему глаза им не закрыл? Боюсь, признался тот. А жить не боишься, и протянул руки к лицам, ощутив на миг их погребной холод.

Эх, Сурок-Сурок! Его душа поймет и простит меня: разъезжать с обезглавленной и промерзлой куклой в багажнике не самая удачная затея. И я оставил куклу в погребе. Для диссертационных работ судмедэкспертов.

Пробившись к джипу, мы с юным Сусаниным загрузились и неспеша покатили в родной городок. Не торопились. Торопиться было некуда. Какая может быть гонка со смертью? А то, что костлявая, скрывающаяся за снежным саваном, поджидала одного из нас, сомневаться не приходилось.

Мечта идиота исполнилась — я проснулся в теплом овине, пропахшем овцами, молоком, коровьими лепехами и уверенностью, что наступающий день будет более удачным, чем тот, который сгинул, как путник на зимних ночных просторах.

Возвращаться домой и на дачу мне было не с руки — Али-бек ждал меня, как любовник ждет первого свидания.

Притомился, охотясь за призраками, и желания вступать в ближние бои с превосходящими силами неприятеля не возникало.

Переговорив с печальным внучком, отправились к его дружку Потемкину. Тот оказался малым понятливым и домовитым, не имеющий к роду царевых фаворитов никакого отношения из-за своей природной хлипкости, скуластости и конопатости.

Обо мне был наслышан, и поэтому хотел проявить самое сердечное радушие. Плач младенца в дому помешал это сделать немедленно. Я спросил про овин и получил подтверждение — он имеет место быть в хозяйстве. Туда и поспешили, за исключением младенца и супруги.

В сараюшке жили три овцы и корова. Мы нарушили аграрную идиллию: овечки затолкались, будто почувствовав волка, а пеструха шумно вздохнула и покосилась на нас большим солидоловым зрачком. Пока мы разбивали походный бивуак на духовитом сене, хозяин без лишних слов нациркал в цинковое ведерко молока.

В три часа ночи случился легкий ленч. С беседами по душам. Потемкин мгновенно уяснил возникшую неприятную для многих ситуацию и поинтересовался, чем он может помочь?

— Найти Шмарко, — сказал я. — И лучше живым.

— Поищем, — последовал неопределенный ответ.

Потом я уснул. Спал без сновидений, чутко, слушая дыхание животины и ветра. Затем на минуту сорвался в душистую сеном бездну, и очнулся от скрипа калитки и снега. В оконцо прорастало утро. Дыша на морозные узоры, я ощутил запах арбузных корок. Такой запах возникает от выпавшего за ночь снежка и предчувствия удачи.

И не ошибся — ранняя прогулка Потемкина по окрестностям дала результат. Меня ждали, но с одним условием — время разговора не больше пяти минут.

— Почему?

— Помирает Шмарко, — получил равнодушный ответ.

— Как это?

— Так, вчерась ж стрельнули, — сказал Потемкин. — И поморозился страшно.

Пришлось торопиться — госпожа удача грозила повернуться крутым бедром. Джип за ночь промерз, не машина — холодильная камеру. Плюхнувшись за руль, почувствовал себя пингвином на льдине.

Но, думаю, находился в более благоприятном состоянии, чем «вор в законе». Что произошло прошлой ночью в деревеньке? Узнаю ли? Зачем врать тому, кто готов предстать перед своим Создателем?

Мы выехали из дремавшей слободки на трассу. Утренний холодный диск солнца, мелькающий в черных деревьях, где ещё путалась ночь, напоминал колесико лимона, которое плавало в стакане чая, оставленного с вечера. Поля и небесная сфера сливались в единое целое, насыщенное свободным дыханием зимы.

Наша поездка была недолга, завернули на проселочную дорогу и пробились к новой деревеньке, тонущей корабликами домиков в снежных заносах.

Я полагался, что молва о бездыханности Шмарко преувеличена. И с этим мнением заступил в неказистый домик, скрипящий от дряхлости. Запах лекарств, крови и боли напомнил мне военный госпиталь в Ханкале.

На высокой койке со стальными набалдашниками лежал вор в законе, трудно узнаваемый из-за муки на лице. Дышал тяжело и порывисто. Сельский коновал наблюдал за пациентом. В углу сидела старушка в платочке и жевала пряник.

— Пять минут, — предупредил дедок-коновал, делая инъекцию умирающему. — Очень плох-с: почки, печень… И поморозился, бедолажный.

— Комара-то тридцать семь попов хоронили, три дня в колокола все звонили… — вдруг прошамкала старушка. — Отходит душа, так налейте нам вина…

Дедок в досаде отмахнулся на нее, а я увидел, как разлепились веки мертвеца, и плавающие во впадинах глазниц протухшие зрачки просветлели.

— Чеченец, — просипел, — ты ещё живой, братан?

— Живой.

— А я уже нет.

— Кто?

— Не знаю, — напряженно дышал. — Может… бобики…[8] в масках были… Кто-то чужой… Как ниндьзя…