Тарантул - Валяев Сергей - Страница 89

И пока он будет молчать, буду жить я. И пока буду жить я, будет существовать он. Как говорится, в этом житейском вопросе наши жизненные интересы полностью совпадают.

А то, что нас ждут трудные времена сомневаться не приходилось. Полет на дыбе покажется полетом на дельтаплане над крымскими ущельями и мелким морским заливом.

И я понимал господина Арсения: владеть несметными сокровищами и подыхать от голода. Да, ещё быть битым в родных стенах. Обидно.

Обидно и мне, что оказался поразительным обалдуем, так и не взявшего в толк, что смертельная игра переходит в свое логическое окончание. А это значит, тот, кто переставляет фигурки на поле жизни, жалеть их не будет.

Имеется две противоборствующие как бы группы: «Русь-ковер» и «Красная стрела». Они разные, как луна и солнце, но цель одна — вырвать из мира теней полезную для собственной жизнедеятельности информацию.

Думаю, отчим прекрасно понимал, что одновременная игра за две команды к добру не приведет и поэтому решился застраховаться. Не учел лишь нашего национального характера: мы сначала рубим сук, на котором сидим, а потому изумляемся, почему кувыркаемся вверх тормашками вниз.

И все бы хорошо, да в эту вполне гармоничную схему не подпадает одна из главных фигур — офицер по имени Вирджиния, она же моя первая и последняя любимая женщина.

По сути дела о ней ничего не знаю. Одно твердо знаю: она сладострастная баба и ей тоже нужна информация.

Не ради же спортивного интереса и азарта меня запустили в потустороннее пространство? Чтобы туда пробиться необходима соответствующая работа всех служб. Каких? И кто, всесильный, стоит за хрупкими, скажем так, плечами майора? Неизвестно.

А что, если самое первое её появление в городке Ветрово было не случайным? Работа в школе — прикрытие, на самом деле — выполнение специального задания родины.

Нас, доверчивых школяров, она привлекла легкостью и независимостью: говорила и делала, что хотела. Потом перезнакомилась со всеми нашими родителями. Да-да, так оно и было. С моей мамой — лучшая подружка, с отчимом — дружеские беседы под дачной луной и вытье соседских собак…

Тут я вздернулся на дыбе от воспоминаний: проклятье! Ведь однажды даже приревновал её к Лаптеву. На что Вирджиния, смеясь, сказала, что у неё с ним исключительно деловые контакты… Я тогда удивился про себя: какие могут быть контакты с торгашом?

Потом её видели в обществе директора ковровой фабрики имени «Розы Люксембург». Тоже деловые контакты? Или обсуждали поведение на уроках детишек: Саньки Серова и Лехи Иванова?

Как это не прискорбно осознавать, но, думаю, мы и вправду были лишь прикрытием для неких деяний симпатичной и общительной училки. Каких? Теперь начинаю понимать, что её странная привычка курить папиросину с марихуаной не была случайной. А эта подозрительная дачка, якобы Веркой снимаемая, куда мы однажды с Сашкой завалились без особого на то приглашения?

Нет, предупредили о своем появлении телефонным звоночком — и закатили через час. Вирджиния уже не работала в школе, а находилась, как выразилась, в творческом поиске — и как тому доказательство: на солнечной лужайке корячился мольберт с какой-то мазней.

Мы тогда были настолько одурманены образом прекрасной Дамы, что не задавали себе никаких вопросов. Или не хотели задавать их. Так проще было жить.

А дача вполне соответствовала образу «вольной живописце»: большой кирпичный дом со стеклянной верандой. Хозяйственная постройка, банька. Сад и огород. И над всем этим летний дурманящий сладковатый запах. Теперь понимаю — это был запах смерти. Там, на огородике, прорастали высокие и странные заросли — малахитовый лоскуток цветущей конопли.

Я бы не обратил внимания, да Сашка грозился побегать по конопле в чем мать родила. Зачем, удивился я. Дурашка, ответил мой друг, чтобы собрать пыльцу с голого тельца. И что потом? А потом заправиться в полет. В какой полет? Да, иди ты к черту, не выдержал Саня. Погоди-погоди, попридержал его, ты хочешь сказать, что Верка сигает по этим кустикам нагишом? Ну ты, Леха, совсем дурновой, рассмеялся, уходя от ответа. Совсем шуток не понимаешь, да?

Этот треп мог зародить в мою душу первые сомнения, да был настолько занят своими внутренними желудочными переживаниями, что вынес его за скобки. Меня больше волновала перспектива увидеть любимую женщину обнаженной. А где — это уже не имело никакого значения.

Она же, как понимаю, играла со мной. Я ей был нужен как сытой кошке голодная мышка. Варвара Павловна выполняла какую-то свою колдовскую миссию, а я был лишь одним из многих, кто помогал ей в этом.

— Привет, мальчики, — встретила нас на веранде. Была в атласом халатике, держала в тонких декадентских пальчиках сигарету. — Что случилось?

— Проездом, мадам, в святой город Иерусалим, — дурачился Санька и, наклонившись к её руке, чтобы поцеловать, неожиданно поймал сигарету губами и глубоко затянулся. — О! Какое щастья есть ещё на земле!

— Ах ты, плутишка, — засмеялась Верка. — Оказывается, вы за счастьем?..

— Не-не, — поспешил с уверениями Серов-младший. — Леха за витаминами, — и кивнул на яблоки, лежащие на старых выцветевших газетах. — Угощайся, дорогой друг, и не в чем себе не отказывай.

Яблоки были крупные, подрумяненные солнцем. Я выбрал несколько штук и отправился мыть на улицу. Там была колонка, оснащенная электромотором — я утопил кнопку и раздался подземный гул, и скоро из крана ударил тугой водный залп, окативший меня с головы до ног. Вместе с яблоками. Чертыхаясь, я разделся до плавок, кинул штаны и рубаху на пыльные кусты жасмина и, жуя фруктовый шар, побрел к мольберту.

С помощью грубых мазков на холсте абстракционистский пачкун пытался передать дыхание соседнего леса, край поля с перекошенным ржавым стожком и небесную пикантность. Я решил пошутить — взял кисточку и нарисовал вполне реальные две фигурки, лежащие под стогом душистого сена. Не трудно было догадаться, чем они там занимались.

Потом меня посетила вполне справедливая мысль: а чем там занимается мой друг Сашка, поэт и гаер, умеющий развлекать женщин своим золотым паркером в штанах. Пока я тут на лоне природы, понимаешь… И, натягивая на ходу одежду, ринулся в дом. Конечно, плохо подумал о товарище, да, как говорится, доверять-то доверяй, а любимую с шелковистой прорехой проверяй.

Они сидели в сумеречной комнате в сладковатом удушливом смоге и говорили о чем-то поэтическом, точнее, о каких-то травах. Тогда не обратил внимания на предмет беседы, теперь понимаю о какой травке была речь. Вирджиния сидела в своей излюбленной позе, поджав ноги, держала перед собой дымящую папиросину и её лицо было прекрасным и неземным. Выражение моего же лица, верно, было настолько испуганно-телячим, что Санька засмеялся:

— Ты чего, Леха? Павловна — не мой вкус. У меня другие интересы.

— Да, другие интересы, — засмеялась Верка. — Этот мальчик Александр далеко пойдет, если не сломает шею.

— Идите вы к черту, — обиделся я.

На это Сашка, затянувшись угарной горечью, прочувствованно, подлец, попросил:

— Верка, дай ты ему.

— Чего? — улыбалась сквозь синий дым марихуаны.

— Чего-чего… пиз…енки. Жалко, что ли?

— Дам, — пообещала.

— Когда?

Я не выдержал и заорал на Саныча, чтобы он, скотина такая, заткнулся или я его убью. После чего выскочил из дома как угорелый. Впрочем, таким и был.

Не уехал только по причине того, что не выговорил все до конца. Требовательно посигналил — и мой друг вывалился в солнечный день, болтался по дорожке, орал стихи «когда поддатый полубог положит руку на лобок вся от волнения дрожа отпрянет девичья душа но встрепенется через миг и поцелуй задушит крик так полубог вонзит копье и станет богом для нее», наконец плюхнулся на сидение и проговорил:

— Интересно, когда вернусь в эту жизнь снова, застану ли я хоть одно цветущее дерево?

Он произнес это таким странным голосом человека, знающего свое будущее, что вся моя маета мгновенно потеряла всякий смысл.