Шипы и розы (Шепот роз) - Медейрос Тереза - Страница 85

В ответ Сабрина покачала головой, медленно и неуверенно, как лунатик. Она услышала, как Беатриса взбила подушку, направляясь к выходу, потом остановилась, подняла с пола чулок и повесила на спинку стула. В окне террасы отражалось милое личико горничной, искаженное гримасой сострадания.

— Если вам что-нибудь понадобится, мисс… — что угодно, — вы только позвоните мне обязательно, ладно?

Сабрина молча кивнула, но как только дверь закрылась за горничной, еле слышно прошептала:

— Не волнуйся, Беа. Я из рода Камеронов. Мы всегда добиваемся своего.

Больная откинула голову на спинку коляски и прикрыла глаза. Они болели даже от призрачного света, струившегося из окна.

Два часа спустя Беа вошла в кухню с подносом, на котором остались нетронутыми чай и пирожки.

— Не выпила ни капли. И не съела ни крошки, — горничная грустно покачала головой.

Повариха опечалилась, тяжело осела на стул, поковырялась пальцем в груде холодных пирожков, которыми давеча очень гордилась, и мрачно изрекла:

— Если бы неделю назад мне сказали, что я попытаюсь разжечь аппетит молодой госпожи и стану готовить специально для нее что-то вкусненькое, я бы посчитала этого человека просто сумасшедшим. Тогда я была готова кормить ее только пирожками с мышьяком, а сейчас… — Она совсем закручинилась, но ненадолго. В голову пришла новая мысль, и лицо поварихи озарилось надеждой. — Послушай, а что, если приготовить горячие примочки из мяты? Ей наверняка станет лучше.

— Бедняжка не жалуется на боли в груди, — сказала Беатриса. — У нее вообще ничего не болит, — и она ни на что не жалуется. Знаешь, меня в жизни никто так часто не благодарил и не извинялся за причиненное беспокойство, как она. Кажется, что, если бы я попросила ее принести мне чаю, она бы это сделала с огромным удовольствием.

Повариха уткнулась подбородком с ямочкой в сложенные на столе руки и притихла. Женщины хранили молчание, глубоко задумавшись над превратностями судьбы, у обеих не укладывалось в головах, как могло получиться, что они предпочли бы вечные капризы Сабрины ее болезненной вежливости. В глазах молодой госпожи потух свет, они напоминали теперь догоревшую свечу. В последнее время она больше не интересовалась красивыми нарядами, не требовала, чтобы ее обязательно укрывали кашемировыми шалями, а вполне удовлетворялась простым пеньюаром и старым пуховым одеялом. Да и прическу поменяла, носила волосы распущенными либо заплетенными в две косы, как девочка.

Больная отказывалась покинуть свою спальню и часами сидела в своей неудобной инвалидной коляске, уставившись в окно, словно тщетно ожидала чего-то. Или кого-то. По ночам в ее комнате царила полная тишина, больше не слышно было стука и грохота.

— Судя по всем признакам, я бы сказала, что молодая госпожа безответно влюбилась и страдает от разбитого сердца, — сумрачно предположила повариха. — Но мы же знаем, что этого нет и быть не может.

— Неделю назад я и не думала, что у нее вообще есть сердце, — откликнулась горничная, неспешно отпивая из чашки Сабрины остывший чай.

Повариха подлила в чашку джина из бутылки с надписью «Ванилин» и сказала:

— Как говаривала моя матушка, упокой Господи ее душу, если не помрешь от лекарства, значит, оно же тебя и вылечит.

— Вот за это и выпьем, — с готовностью согласилась Беатриса, поднимая чашку.

Они чокнулись бутылкой и чашкой с таким видом, будто произнесли не тост, а молитву за здравие.

Кто-то дергал ее за рукав ночной рубашки.

Сабрина открыла глаза, совершив переход от сна к яви с неестественной легкостью. В последние дни она не видела никакой разницы между этими двумя состояниями, поскольку в обоих случаях мир представал перед ней окрашенным в смутные серые тона. Вот и сейчас она ничего не видела, кроме полотна балдахина над кроватью. Внезапно больно кольнуло сердце и появилось ощущение тяжкой утраты, настолько острое, что во рту стало горько.

— Сабрина, пожалуйста, Сабрина, проснись! Прошу!

Больная повернула голову и увидела сидевшую на корточках возле кровати Энид в насквозь промокшей под дождем ночной рубашке. Она была обута в домашние туфли, чем-то основательно перепачканные, скорее всего грязью из сада; жидкие волосы свисали на щеки мокрыми прядями. Однако кузина разрумянилась и вся светилась так ярко, что у Сабрины появилось желание прикрыть глаза ладонью.

— Тебе лучше бы поскорее переодеться в сухое, — посоветовала Сабрина. — Не хватает, чтобы ты простудила дитя в утробе.

— Это подождет. Сейчас мне срочно требуется твоя помощь. Речь идет о Рэналде.

При этих словах сразу померкла вспыхнувшая было в душе надежда, Сабрина тихо вздохнула:

— При чем здесь Рэналд? Я была твердо уверена, что он давно уже вернулся в Шотландию.

— Я тоже так думала, — кузина радостно улыбнулась. — Но он еще здесь. Рэналд отказался уехать, пока не повидается со мной. Он хочет обсудить со мной наше будущее.

Сабрина нахмурилась. Как можно говорить о будущем, если настоящее состоит из минут, сливающихся в часы и дни без просвета и всякой надежды?

Энид схватила больную за руку и лихорадочно заговорила:

— Филип пригласил меня на бал-маскарад в большом зале парка Воксхолл завтра вечером. Но я хочу воспользоваться случаем, чтобы назначить там свидание Рэналду. Поскольку все будут в масках, его никто не узнает. Все бы хорошо, но матушка не хочет меня отпускать одну, говорит, что я могу туда пойти только с тобой. У нее, видите ли, сложилось впечатление, что, когда я выхожу из дома одна, со мной всенепременно происходит нечто ужасное.

Непроизвольно Сабрина посмотрела на огромный живот кузины и подумала, что теперь герцогине бояться нечего. Скорее всего тетушка Онора в данном случае заботилась не столько о благополучии дочери, сколько о здоровье племянницы и стремилась под любым предлогом вынудить больную расстаться со спальней, заставить ее выйти наконец из дома. Оставалось задать лишь один вопрос.

— Он там тоже будет?

Энид низко наклонила голову, не желая встречаться глазами с подругой.

— Нет, — тихо сказала кузина, — его там не будет. Он готовится к обратному путешествию в Шотландию. Домой.

«Домой», — эхом откликнулось в душе Сабрины, и перед мысленным взором одна за другой поплыли мирные домашние картинки: Морган в кресле у камина, вытянув длинные ноги; Пагсли, свернувшийся клубком возле кровати; дивная панорама гор, открывающаяся из окна; первая сочная зелень, пробивающаяся сквозь талый снег; светлые ручейки, сбегающие с горных склонов. Да, по возвращении домой Морган наконец-то навсегда избавится от тяжкого бремени, а со временем исчезнут и воспоминания. К сожалению, у Сабрины не было никакой надежды забыть и забыться. Даже документы, аннулирующие брак, которые должен привезти ей на подпись батюшка в конце недели, не помогут ощутить себя полностью свободной.

— Пожалуйста, ну пожалуйста, пообещай, что не бросишь меня в беде. Скажи, что пойдешь со мной на маскарад, — взмолилась Энид.

Сабрина вспомнила, как однажды ночью вот так же сама стояла на коленях у кровати Энид в замке Макдоннеллов и умоляла кузину выскользнуть из теплых объятий Рэналда и отправиться с ней по глубокому снегу в темную неизвестность. В ту ночь Сабрина тоже пыталась бежать от Моргана. Но у него хватило глупости тогда погнаться за ней и вернуть назад. На этот раз он не совершит такой ошибки. Сабрина попыталась изобразить улыбку, вспомнила, сколько жертв принесла Энид ради того, чтобы угодить кузине, нежно погладила ее по голове и твердо сказала:

— Конечно, я помогу тебе, дорогая. Возможно, таким путем сумею замолить свои грехи перед тобой. Ты не думай, будто я совсем бесчувственная и ничего не понимаю, будто забочусь только о себе. — Откинула край одеяла и сделала приглашающий жест. — А теперь лезь под одеяло! Немедленно! А то и в самом деле простудишь будущее дитя.

Энид не заставила себя долго упрашивать, сбросила грязные туфельки и прыгнула в постель столь энергично, что массивная кровать заходила ходуном.