Нагие и мёртвые - Мейлер Норман - Страница 119

— Америка — хорошая страна, — произнес он искренне, охваченный вспышкой подлинного патриотизма. Впервые за многие годы оп снова подумал о том, что хотел бы стать летчиком, но тут же устыдился этого. — В школе я научился хорошо читать, — сказал он. — Учитель считал меня способным.

— Я уверен, что так и было, — убежденно ответил Гольдстейн.

Волнение на море уменьшилось, и брызги попадали на палубу реже. Мартинес обвел взглядом помещение катера, прислушался к гулу голосов вокруг и, пожав плечами, сказал:

— Долго мы путешествуем.

Галлахер вернулся к своей койке рядом с койкой Мартинеса и молча лег. Гольдстейн чувствовал себя неловко. Он не разговаривал с Галлахером уже более месяца.

— Удивительно, что никого не укачало, — произнес наконец Гольдстейн. — Эти катера не очень-то удобны для путешествий.

— А Рот и Вайман? Их ведь укачало, — сказал Мартинес.

Гольдстейн горделиво повел плечами.

— А мне ничего. Я привык к морю. У моего друга на ЛонгАйленде была парусная шлюпка, и летом мы с ним часто выходили в море. Мне это очень нравилось. — Он вспомнил о заливе и об окружавших его белых песчаных дюнах. — Там было очень красиво. Знаешь, по красоте местности Америка превосходит все страны.

— Чего ты хвалишься, братец? — неожиданно хмуро произнес Галлахер.

Гольдстейн решил, что, видимо, такова уж манера вести разговор у этого человека. Ничего плохого он сказать этим не хотел.

— А ты, Галлахер, когда-нибудь плавал на парусных шлюпках? — спросил Гольдстейн мягко.

Галлахер приподнялся на локте.

— Я иногда выходил на каноэ по реке Чарльз неподалеку от Еест Роксберри. Мы катались с женой. — Он сначала произнес эту фразу, а потом подумал, что зря это сделал. Выражение его лица сразу же изменилось, стало скорбным.

— Прости, — тихо сказал Гольдстейн.

— Ничего. — Галлахер почувствовал легкое раздражение от того, что ему посочувствовал еврей. — Ничего, ничего, — добавил он рассеянно. — У тебя ведь есть сын, а? — неожиданно спросил он.

Гольдстейн кивнул и с готовностью ответил:

— Да. Ему сейчас три года. Вот посмотри фотокарточку. — Гольдстейн не без труда повернулся на койке и достал из заднего кармана брюк бумажник. — Это не очень хороший снимок, — извиняющимся тоном сказал он. — А на самом деле он один из самых хорошеньких ребятишек, каких только можно себе представить. Дома у нас есть большой снимок, его сделал фотограф-профессионал. Лучшего снимка я не видел. За него можно было бы дать приз.

Галлахер внимательно посмотрел на снимок.

— Да, красивый парнишка. — Он был немного потрясен, ему стало неловко. Галлахер снова взглянул на снимок и тяжело вздохнул. В письме домой после смерти Мэри он просил прислать ему фотокарточку ребенка. С тех пор он с нетерпением ожидал получения этого снимка, ставшего для него жизненной необходимостью. Он точно не знал, но предполагал, что на снимке увидит сына. — Да, действительно красивый парнишка, — сказал он грубовато и, преодолевая смущение, спросил: — А каково это — иметь ребенка?

Гольдстейн чуть задумался, как бы стараясь дать наиболее точный ответ.

— О, это — много... радостей. — Он чуть было не сказал «радостей» по-еврейски. — Но и хлопот порядочно, конечно. Приходится много заботиться о них, и материальные трудности бывают.

— Само собой, — кивнул Галлахер.

Гольдстейн продолжал говорить. Он чувствовал некоторое смущение, поскольку Галлахер был тем человеком во взводе, которого он больше всех не любил. Теплота и дружественность, которую он испытывал по отношению к нему сейчас, приводили его в замешательство.

Говоря о своей семье, Гольдстейн чувствовал разлуку и одиночество. Он припомнил идиллические картины семейной жизни. Ночь, кмда он и жена, лежа в постели, прислушивались к посапыванию сына.

— Дети — это то, ради чего стоит жить, — сказал он искренне.

До Мартинеса вдруг дошло, что ведь и он отец. Впервые за многие годы он вспомнил про беременность Розалн, и его передернуло при этом воспоминании. Уже семь лет? А может, восемь? Он потерял счет. «Черт побери», — выругался он про себя. С тех пор как он распутался с этой девицей, он помнил ее только как источник хлопот и забот. Сознание, что у него есть ребенок, тешило его тщеславие! «Черт возьми, значит, у меня все в лучшем виде, — сказал он про себя. Ему стало смешно. — Мартинес делает ребенка и сбегает». Он радовался своей мужской силе и привлекательности. То обстоятельство, что ребенок был рожден вне брака, только льстило его самолюбию.

К Гольдстейну он относился терпимо, чувствовал к нему некоторую привязанность. До этого вечера он немного побаивался его и даже стеснялся. Однажды они поспорили, и Гольдстейн не согласился с ним. Когда случалось так, что с ним не соглашались, Мартинес вел себя как напуганный ученик, которому учитель делает выговор. Он никогда не чувствовал себя свободно из-за того, что был сержантом. Поэтому сейчас он буквально купался в теплых словах Гольдстейна. Он уже больше не считал, что Гольдстейн презирает ею после того спора. «Гольдстейн неплохой парень», — подумал Мартинес.

Он снова вспомнил, что находится на слегка покачивающемся и медленно идущем навстречу волнам катере. Стало почти совсем темно. Мартинес зевнул и, свернувшись калачиком, поглубже забрался под плащ. Ему захотелось есть, и он стал лениво размышлять, открыть банку с пайком или полежать спокойно. Мысль о предстоящих действиях в разведке испугала его и прогнала сонливость.

«Не надо думать об этом, не надо думать», — повторял он про себя.

Неожиданно он осознал, что Галлахер и Гольдстейн прекратили разговор. Он взглянул наверх и увидел, что почти все стоят на своих койках или, уцепившись руками за борт, смотрят куда-то направо, в сторону.

— Что там? — спросил Галлахер.

— Наверное, закат, — ответил Гольдстейн.

— Закат? — Мартинес взглянул на небо. Оно было почти совсем темным, покрытым свинцовыми дождевыми тучами. — Где закат? — Он встал, оперся ногами на боковые стойки койки и посмотрел на запад.

По густоте красок закат был прекрасен и величествен — такое зрелище можно наблюдать только в тропиках. Небо, кроме узкой полоски у горизонта, было черным — надвигалась дождевая туча. Солнце скрылось за горизонтом, оставив после себя яркий свет в том месте, где небо встречалось с морем. Отраженные водой лучи образовали красочный веер, похожий на подкову бухты, необычной бухты, расцвеченной ярким спектром оранжевых, желто-золотых и ярко-зеленых тонов. Над самым горизонтом тянулась узкая лента ярко-красных облаков, похожих на толстые колбаски. Казалось, что там у горизонта находится какой-то сказочный остров, такой, какой люди никогда не сумели бы даже вообразить. Это была библейская обетованная земля, с золотыми песками, виноградниками и цветущими деревьями. Люди смотрели на нее как зачарованные. Остров казался им раем или, может быть, владением какого-то восточного монарха, он манил и будоражил.

Это продолжалось недолго. Постепенно чарующее видение начало исчезать в ночи. Золотые пески померкли, стали серо-зелеными, потом совсем потемнели. Остров погрузился в воду, ночь смыла розовые лавандовые холмы. Вскоре остался один серо-черный океан, темное небо и мерный шум свинцовых с сединой волн. Черный мертвый океан был холоден, нес на себе печать ужаса и смерти. Люди чувствовали, как он нагоняет на них страх. Он словно готов был поглотить их. Они вернулись к своим койкам, стали устраиваться на ночь, и долго еще не могли успокоиться.

Пошел дождь. Катер врезался во тьму, идя всего в сотне ярдов от берега. Над людьми навис страх перед предстоящими действиями на берегу. О борта катера мрачно бились волны.

2.

Взвод высадился рано утром на южном берегу Анопопея. Дождь прекратился еще ночью, и утро было свежим и прохладным, солнце заливало пляж. Люди толкались несколько минут на песке, наблюдая, как катер отходит от берега, направляясь в обратный путь.