Нагие и мёртвые - Мейлер Норман - Страница 180

Нельзя сказать, что смерть Хирна потрясла его. Но все-таки в течение какого-то времени Хирн ведь был единственным человеком в дивизии, способным понимать его честолюбивые планы, способным даже понимать его самого. Но Хирн оказался недостаточно крупной фигурой. Он заглянул, испугался и отполз прочь, швыряя в него грязь. Каммингс знал, за что наказал его; знал, что не случайно послал его в разведку. И его конец не был непредвиденным. Услышав о смерти Хирна, Каммингс даже на миг обрадовался.

И все же... Новость причинила ему боль, словно кто-то ударил кулаком по сердцу. Ему стало даже жаль Хирна, но затем это чувство заглушилось чем-то другим, чем-то более сложным. В течение многих дней Каммингс неизменно испытывал смешанное чувство боли и удовлетворения всякий раз, когда вспоминал лейтенанта.

В конце концов, всегда важно подвести итог тому, что ты потерял или приобрел. Операция затянулась на неделю дольше установленного срока, и это не будет зачтено ему в актив. Но всего только одну или две недели назад он был готов примириться с продлением операции еще на месяц. К тому же, с точки зрения штаба армии, победа в операции одержана в результате удара во фланг в районе залива Ботой. Это, несомненно, будет говорить в его пользу. В целом операция на Анопопее ему не повредила, но и не принесла особых выгод. Когда дойдет очередь до Филиппин, то в его распоряжении будет вся дивизия, и ему представится возможность добиться более значительных результатов. Но солдат надо будет хорошенько встряхнуть, организовать интенсивную боевую подготовку, поднять их дисциплину. Им снова овладел тот же гнев, который он испытывал в последний месяц действий на Анопопее.

Солдаты противились ему, относились ко всему инертно, с апатией, и ото приводило его в бешенство. Как ни толкай их, как ни дави на них, они подчиняются неохотно и угрюмо, неизменно возвращаясь к старому, как только прекращается давление. Их можно принудить, завлечь обманом, но теперь бывали минуты, когда он глубоко сомневался, что сможет действительно изменить их. Возможно, и на Филиппинах будет то же самое. У него имелось много врагов в армии, поэтому шансы получить до Филиппин еще одну генеральскую звезду были невелики, и, значит, придется проститься с мыслью стать командующим армией до конца войны.

Время уходило, а вместе с ним уходили возможности сделать карьеру. После войны всеми делами будут заправлять ничтожные клерки, которые будут совершать те же грубейшие ошибки и действовать столь же несогласованно в критические моменты истории. Он стареет, и его обойдут. Когда начнется война с Россией, он не будет достаточно важной персоной, не будет стоять достаточно близко к кормилу власти, чтобы сделать большой шаг, большой рывок.

Возможно, после войны ему следует попытаться перейти в государственный департамент. Его шурин, разумеется, не подведет его.

Немногие американцы способны понимать противоречия грядущего периода. Путь к власти лучше всего можно будет прикрывать маской консервативного либерализма. Реакционеры и изоляционисты пропустят подходящий момент для выхода на сцену, и их поведение вызовет огромное недовольство.

Каммингс пожал плечами. Если бы ему представилась еще одна возможность, он бы воспользовался ею лучше. Какое крушение надежд! Знать так много и быть связанным по рукам и ногам. Чтобы успокоить свои взбудораженные нервы, он, руководя операцией но прочесыванию местности, входил во все мельчайшие детали.

Шестой день: 347 японцев — 1 американец.

Девятый день: 502 японца — 4 американца.

Патрули пробирались по тропам в тыл японских позиций. Они заполняли весь лабиринт обороны противника, продираясь сквозь джунгли, выискивали японцев, которые пытались скрыться по звериным тропам. Они действовали с раннего утра и до наступления сумерек, и им всегда ставилась одна и та же задача.

Это было легким делом, почти забавой. После ночных караулов, патрулирования на лесных тропах в течение многих месяцев, когда в любой момент можно было нарваться на засаду, прочесывание стало довольно приятным, даже захватывающим занятием. Убийства совершались при полнейшем равнодушии и волновали солдат куда меньше, чем муравьи в постели.

Некоторые действия регламентировались постоянно действующими инструкциями. В последние недели японцы opгавизовали множество крохотных лазаретов и при отступлении убивали многих своих раненых. Когда же приходили американцы, они приканчивали всех, кто еще оставался жив, раскраивая головы прикладами или расстреливая в упор.

Практиковались и другие способы убийства. Один патруль, высланный на рассвете, обнаружил четырех японских солдат, которые, накрывшись плащами, спали в полуобморочном состоянии на тропе. Шедший впереди американский солдат остановился, взял горсть гальки и бросил вверх. Галька как град застучала по плащу спавшего с краю японца. Японец медленно проснулся, потянулся под плащом, зевнул, поворчал немного, прокашлялся и снова потянулся, издавая дурацкие бессмысленные звуки просыпающегося утром человека. Затем он высунул голову из-под плаща. Американец дождался, пока японец увидел его, и, как только тот собрался закричать, выпустил в него очередь из автомата. Потом он дал очередь по середине тропы, ловко простреливая дыры в плащах. Один японец все еще оставался живым, его ноги высунулись из-под плаща и дергались в последних судорогах, как у умирающего животного. Подошел другой американский солдат, потрогал дулом автомата тело, скрытое под плащом, нашел голову раненого японца и нажал на курок.

Были и другие варианты.

Пленных брали в редких случаях. В конце дня, когда патруль торопился вернуться назад до наступления темноты, пленные могли только задержать его движение. Одно отделение подобрало вечером трех японцев и сильно запаздывало из-за них. Один пленный был настолько слаб, что едва мог идти, другой — угрюмый верзила — подумывал о бегстве. У третьего была огромная вздувшаяся грыжа, которая причиняла ему такую невыносимую боль, что он разорвал переднюю часть своих штанов, прикрывавшую пах, подобно тому, как человек, страдающий от мозоли, разрезает свой ботинок. Было жалко смотреть, как он шел, прихрамывая, издавая стоны и держась руками за пах.

Командир отделения посмотрел наконец на часы и со вздохом проговорил:

— Нам придется освободиться от груза.

Угрюмый японец, по-видимому, знал, что это означает, он сошел с тропы и, повернувшись спиной, стал ждать, что будет дальше. Ему выстрелили в затылок.

Другой солдат подошел сзади к пленному с грыжей и дал ему пинка, от которого тот упал, распластавшись на земле. Он едва успел издать крик, прежде чем был убит.

Третий пленный находился почти в полуобморочном состоянии и так и не успел понять, что происходит.

Две недели спустя майор Даллесон сидел в заново оборудованном домике оперативного отделения и был погружен в приятные размышления о прошлом, настоящем и будущем. Теперь, когда боевые действия закончились, штаб дивизии был отведен в тыл и размещался вблизи прохладной рощицы недалеко от моря. По ночам дул легкий бриз, и можно было вполне сносно спать.

На следующий день предстояло приступить к программе боевой подготовки, и это было той частью военной жизни, которая майору более всего нравилась. Все было готово. Войска разбили постоянные биваки; каждое отделение разместилось в отдельной палатке. Дорожки посыпали гравием, над каждой солдатской койкой была сооружена полка, чтобы снаряжение держалось в порядке. Был оборудован учебный плац, и майор гордился им, так как лично руководил его строительством. Расчистить от джунглей площадку в триста квадратных ярдов и выровнять землю всего за десять дней — это было большим достижением.

Завтра должен был состояться первый парад и первый инспекторский смотр, и майор с нетерпением ждал этого. Нужны занятия по изучению специального оружия, по обучению ориентированию на местности с помощью компаса, чтению карт и воинской дисциплине. И разумеется, предстояло провести инспекторские смотры и парады. Оставалось много и других вещей, которые солдатам следовало бы знать. Если же в расписании появятся «окна», он всегда сможет заполнить их маршировкой.