Город чудес - Мендоса Эдуардо - Страница 114

– Однажды, – сказал он, – это было давно, в Танжере, захожу я, понимаешь, в одну таверну пропустить рюмочку-другую и вдруг вижу – кого бы ты думал? Ну давай, соображай.

Денщик пожал плечами:

– Не могу знать, мой генерал.

– Нет, ты попробуй угадать, ну хотя бы приблизительно!

Денщик поскреб в голове.

– Чем больше я пытаюсь, тем меньше имен приходит на ум, – сказал он после долгих раздумий.

– Нет, ты все-таки назови кого-нибудь, первое попавшееся имя, – не отставал диктатор. – Все равно не попадешь в точку. – Он довольно засмеялся, отхлебнул глоток кофе и шумно вздохнул. – Нет ничего лучше, чем выпить чашку крепкого кофе с утра пораньше! – объявил он.

Предрассветную тишину пронзили фальшивые звуки горна, потом ударили барабаны, а за ними военный оркестр заиграл марш.

– Ох! – застонал диктатор. – Сколько можно! Играют один и тот же марш и всегда отвратительно. Где мои ордена?

Денщик подал ему потемневший от времени деревянный ящичек, на крышке которого была вырезана корона. Он принадлежал его дяде, первому в роду маркизу де Эстелья. Примо де Ривера открыл ящичек и стал перебирать ордена со смешанным чувством гордости и ностальгии.

– Хорошо. Так что ты скажешь о том человеке, встреченном мною в таверне Танжера? – опять спросил он.

Денщик вытянулся во фронт и гаркнул:

– Это был Буфало Билл[138], мой генерал.

Примо де Ривера от изумления вытаращил глаза:

– Черт подери! Откуда ты знаешь?

– Прошу прощенья, мой генерал. – Денщик густо покраснел. – Я брякнул наугад, клянусь матерью!

– Не извиняйся, сынок. Ты не сделал ничего плохого.

В этот самый час барон де Вивер, уже одетый и при полном параде, собирался приступить к исполнению своих нелегких обязанностей по службе, хотя внутри у него все кипело от злости: за день до этого он принял у себя в муниципалитете начальника протокольного отдела королевского дома, который с беззастенчивым видом показал ему бестолково написанные программы торжественного открытия и на словах передал категорические инструкции, спущенные сверху.

– Какая наглость! – возмущался алькальд, и его рев эхом разносился по всему зданию. – Указывать мне, что, когда и как я должен делать – где это видано? Распоряжаются тут, точно хозяева. Нет уж, ребята, это мой город! – Он сорвался на фальцет и, заламывая руки над водруженным на голове цилиндром, завертелся волчком в тесной гардеробной. – А порядок торжественного выхода! Бог мой, кому только такое пришло в голову? – вопрошал он в полном одиночестве. – Сначала его величество, потом королевская семья, за ними королевский уполномоченный, сеньор епископ, сеньоры послы и папские посланники… А я? Где то чертово место, которое вы отвели мне? Прикажете плестись в хвосте процессии? – Алькальд устремлялся к двери, хватался за ручку, намереваясь выйти, застывал на месте, потом отпускал ручку и снова бежал, но уже в противоположном направлении. – Нет, – сказал он, вдруг утихомирившись. – Такое нарочитое пренебрежение не может быть случайным, не может объясняться неведением или некомпетентностью. Это заранее обдуманное действие с целью нанесения оскорбления моей должности и лично мне, а в моем лице – всей Барселоне. – Его монолог стал походить на бред сумасшедшего. – Я отомщу, клянусь всемогущим Господом, я жестоко отомщу, – говорил он тихо, в ярости стиснув зубы. – Когда начнется церемония открытия, я спущу штаны и орошу им сапоги. Тогда пусть меня расстреляют, если посмеют! – Приступы гнева чередовались с состоянием прострации, и тогда все мешалось в голове бедного алькальда. – А может, все это плод моего воображения? – сомневался он. – И у меня просто мания величия? Какое право я имею отождествлять себя с городом? Ведь я только его смиренный и жалкий слуга, самый последний в ряду чиновников, который даже не попытался протестовать против всего этого безобразия, так как был назначен самим Примо де Риверой. А теперь из-за моих действий может пострадать общее дело. Не знаю, что и думать: в голове сплошной кавардак.

Меж тем солнце прорвалось сквозь тучи и покончило с буйством красок зловещего рассвета: кровавые подтеки растворились на фоне сияющего голубого неба и наступило радостное весеннее утро.

– В чем же тогда смысл жизни? – горестно вздыхал алькальд.

Его величество дон Альфонс ХШ шел по бесконечным залам и коридорам дворца Педральбес, натягивая на ходу перчатки. «Какая нелепость! – думал он. – Отвести мне такой огромный дворец лишь для того, чтобы я смог провести тут пару ночей». Путь ему указывал камергер, а сзади трусили, приноравливаясь к его широкому шагу, придворные; только королева, эта англичанка, без видимых усилий шла с ним в ногу и при этом умудрялась отвечать на его реплики.

– Видишь ли, – говорил он, не умеряя хода, – я открываю уже вторую по счету Всемирную выставку в Барселоне. Во время предыдущей я был двухлетним сопляком и, естественно, ничегошеньки не помню, но мать мне про нее часто рассказывала. – Его воспоминания о детстве всегда носили официозный характер: его отец, дон Альфонс XII скончался до его рождении. – Я был королем Испании еще в утробе матери, – с гордостью говорил он. Принимавшие роды повивальные бабки и акушерки сначала воздали ему соответствующие почести и только потом отвесили шлепок по королевской попке, чтобы услышать его первый крик. Осознание своего величия очень сблизило его с матерью, которая умерла совсем недавно. – Когда человеку сорок четыре года, для него нет ничего нового: все идет своим чередом и, как минимум, по второму кругу, – пробормотал он, влезая в бронированный четырехдверный автомобиль, ждавший у входа, чтобы отвезти королевскую чету на Монжуик.

– Можешь говорить что угодно, – делал внушение Примо де Ривера своему денщику, – но я уверяю тебя: это был комедиант, а то, что ты видел, – просто сценка, поставленная в таверне специально для таких простаков, как ты.

– Если это говорите вы, значит, так тому и быть, мой генерал, – ответил денщик, – но на афише было черным по белому написано его имя. Я как сейчас его вижу: Буфало Билл, настоящий, живой!

– Вздор! – отрезал генерал. – Буфало Билл умер в семнадцатом году, точно тебе говорю. Давай рассуждать здраво. – Он хитро взглянул на денщика. – В этом спектакле индейцы были?

Автомобиль мчался по Барселоне во весь опор. Они опаздывали и очень спешили, чтобы попасть на территорию выставки раньше королевской четы. Если бы диктатор заставил себя ждать, то нарушил бы то хрупкое равновесие, которое существовало между отдельными политическими группировками и обеспечивало продвижение нации вперед; последствия этого, в сущности, банального происшествия могли стать необратимыми. Лицо денщика озарилось радостью.

– Индейцы? Конечно же индейцы, мой генерал! И какие вопли испускали эти сукины дети!

– A cowboys?

– И они тоже, мой генерал.

– Ты уверен? И эти cowboys бросали лассо?

– Клянусь Богом, мой генерал.

По краям дороги неплотной шеренгой стояли любопытные. В последний момент, когда завыли сирены мотоциклистов, мчавшихся впереди кортежа Примо де Риверы, ее ряды пополнили случайные прохожие. Однако народ безмолвствовал: никто не аплодировал, никто не махал платком, а те, кто ошибочно принял кортеж диктатора за королевский, не осмеливались высказывать свое разочарование вслух, опасаясь вездесущей полиции.

– А дилижанс ты видел?

На лице денщика появилось недоуменное выражение.

– Дилижанс? Какой такой дилижанс, мой генерал?

– Ага, я же тебе говорил…

В этот момент автомобиль резко затормозил, и генерал чуть было не упал на покрытый ковриком пол.

– Эй! Что происходит? – Он глянул в окно и увидел прилипшие к бронированному стеклу смеющиеся лица. – Да мы никак приехали? Слава богу! Похоже, его величество еще в дороге. Давай, вылезай! Чего ты ждешь? – заворчал он на денщика.

Генерала встретили аплодисментами и поклонами. Призывно звучали горны и выбивали дробь барабаны. Тем временем, затерянный в толпе людей, которые, напирая и вытягивая шеи, тесным кольцом окружили диктатора, барон де Вивер смотрел на своего заклятого врага налитыми кровью глазами, мутными от бессонницы и ненависти. «Он что-то плохо выглядит. Готов поклясться, он серьезно болен!» Барон де Вивер был в общем-то незлым человеком, и предубеждение, испытываемое им к диктатору, уступило место жалости. Кроме того, алькальда отвлек раздавшийся в этот момент оглушительный орудийный залп; за ним последовал другой, третий и так до бесконечности, пока все они не слились в единый мощный гул. Так артиллерийские батареи замка приветствовали появление короля на Монжуике. Толпа взяла барона де Вивера в клещи и потащила, к Национальному дворцу, где в торжественном зале велись последние приготовления к церемонии открытия. Из дворца можно было видеть только колышущееся море голов, до отказа забивших огромную территорию выставки. Когда церемония закончилась, королевская чета вышла на балкон, и толпа захлебнулась долгими приветственными криками. Потом, доверившись анонимным провокаторам, которые тут же ушли в кусты, освистала Примо де Риверу. В этих красноречивых симптомах маркиз де Ут усмотрел неминуемое падение своего покровителя. Ему удалось протиснуться сквозь свиту и стать рядом с королем, чье расположение он надеялся завоевать вновь. Театральным жестом он обвел открывавшуюся с балкона великолепную панораму.