Восточные страсти - Скотт Майкл Уильям - Страница 100

Убедившись, что страхи Джейд улеглись окончательно, Элизабет благоразумно повела ее вниз в каюты. Люк над их головами закрылся, и Джонатану пришлось отложить размышления об увиденной сцене, чтобы помочь «Лайцзе-лу» преодолеть злосчастный пролив. Из-за плотного тумана иногда казалось, что клипер совсем потерял скорость.

Лишь значительно позже, когда они наконец вышли в Тихий океан и буря стала стихать, в его памяти живо восстановились картины, которые он наблюдал во время шторма. Теперь он мог не сомневаться в том, что Джейд уже никогда не испугается суровых испытаний, которые всегда подстерегают моряка.

Вечером, когда они остались в кают-компании с Элизабет вдвоем, он попытался объяснить, что безмерно благодарен ей. Но в ее глазах мелькнул озорной огонек.

— Не нужно благодарностей. На самом деле это я в огромном долгу перед Джейд.

— Ты — в долгу перед ней?! — воскликнул он.

— Ну конечно, — ответила она со смехом. — Я сама испугалась до полусмерти. Мне оставалось только твердить ей на ушко, что в жизни никогда и ничего не надо бояться. Мне очень хотелось, чтобы она в это поверила, но в равной степени мне хотелось поверить в это самой.

Наконец наступил момент, когда Джонатан больше не мог скрывать от себя правду о своих чувствах. Это случилось, когда они встали на свою последнюю перед Гонконгом стоянку на Сандвичевых островах. Сначала он сказал себе, что должен взять себя в руки и побороть желание поцеловать ее. Но вскоре он понял, что хочет ее, и хочет не так, как хотел Молинду, а впоследствии — Эрику фон Клауснер. В первый раз после смерти Лайцзе-лу его желание обладать женщиной не сводилось к желанию переспать с ней. Здесь было что-то иное. Он чувствовал потребность защитить и уберечь Элизабет, щемящие чувства то и дело захлестывали его. Он, однако, строго-настрого приказал себе остановиться. Трудно сказать, как бы дальше развивались события во время этого плавания, если бы не его превосходное умение обуздывать свои порывы.

Раз за разом он объяснял себе, что их союз будет ужасной и непоправимой ошибкой. Элизабет едва минуло двадцать лет, она стояла на пороге настоящей жизни. Разве можно было ей соединять судьбу с тридцатипятилетним вдовцом, отцом сына, которому скоро будет десять, и дочери, которой вот-вот должно исполниться шесть? Совесть не позволит ему просить Элизабет взвалить на себя такое бремя и принести самое себя в жертву ради него. Если уж он полюбил ее, — хотя стоит еще подумать, так ли далеко зашло дело, — он не имеет никакого права калечить ей жизнь в угоду собственному счастью. «Лайцзе-лу» — не более чем крохотная точка на просторах Тихого океана, и так уж распорядилась судьба, что они день и ночь видят друг друга, день и ночь им некуда друг от друга деться. Джонатан не знал, чем это для него может кончиться, но, как никогда, был полон мрачных предчувствий.

Он был бы весьма озадачен, если бы узнал, о чем в те дни думала Элизабет. Всеми нитями своей души она чувствовала, как пространство между ними сужается. Впервые за столько лет безответной любви она могла себе позволить надеяться, что ее мечты сбудутся.

Клипер, на котором плыли на Восток Чарльз Бойнтон и его семья, бросил якорь в Бомбее, затем зашел в порт Коломбо на Цейлоне. В Калькутте же, по указанию Чарльза, на клипер были погружены коробки с чаем.

— Не вижу, почему бы нам не подзаработать на этом путешествии, — сказал он Руфи.

Они прибыли к берегам Ост-Индии в ту пору, когда эта земля приходила в себя после изматывающих муссонов. По дороге им встречались вырванные с корнем деревья, дома, превратившиеся в руины. Руфь выглядывала из экипажа, который вез их к усадьбе Толстого Голландца, и не верила своим глазам. Она не представляла себе, что здесь случаются такие ураганы. Восточные народы, размышляла она, гораздо ближе к природе и ее стихиям, чем люди, живущие в городах Америки.

Несмотря на многочисленные рассказы мужа, она оказалась совершенно неготовой к встрече с Толстым Голландцем. Увидев, как восседает эта громада в плетеном кресле в кругу полуобнаженных девушек-рабынь, Руфь вдруг почувствовала, как далека отсюда родная Новая Англия с ее пуританскими нравами. И уж вовсе невозможно было представить, что на другом конце земли есть дом в городе Лондоне на площади Белгрейв-сквер, с его чопорностью и степенностью. Она постаралась скрыть свои чувства и, взяв за руку сына, пошла вслед за Чарльзом по направлению к плетеному креслу. Холодные, водянистые глазки Голландца смотрели на нее в упор. Внимательно изучали ее и темнокожие красавицы. В их взглядах не было ни вражды, ни оскорбительной дерзости, — она вдруг поняла, что за всю жизнь они повидали очень немного белых женщин и теперь сгорали от любопытства. Голландец прорычал что-то в знак приветствия и, не подымаясь со стула, протянул руку Чарльзу.

Пряча волнение, Чарльз представил Голландца жене.

И тогда, повинуясь странному порыву, Руфь нагнулась и крепко поцеловала Голландца в щеку. Все вышло совершенно непроизвольно. Она просто вняла велению чувства.

Голландец смерил ее пронзительным взглядом. — Дорогая миссис Бойнтон, — протянул он. — Я буду очень долго помнить это приветствие. Хе-хе.

Она так и не поняла, насколько искренним было это заверение.

Затем он протянул руки к Дэвиду, усадил его на колени и ласково обнял.

— А ты подрос после нашей последней встречи, сынок, — пробубнил он. — Как твой прицел?

— В полном порядке, сэр, — ответил Дэвид, не моргнув глазом.

— Ну, это мы сейчас увидим.

Голландец сделал какое-то движение пальцами, и один из его телохранителей выступил вперед. Отвязав от пояса нож, он вручил его мальчику. Голландец указал на ствол королевской пальмы.

Чтобы поразить мишень, Дэвиду пришлось приблизиться к месту, где на лужайке в праздных позах возлежали девицы. Руфи захотелось остановить его.

Чарльз, угадав заранее, что она собирается предпринять, энергично замотал головой, показывая, что Дэвид не нуждается сейчас в опеке.

Руфь не разделяла беспечной уверенности мужа. Ведь нельзя забывать, что Дэвиду только девять лет, и нельзя не считаться с этим. Но сейчас ей оставалось только уступить Чарльзу. Учитывая, какую видную роль в делах мужа играл Толстый Голландец, было бы совсем негоже затевать перед ним сцены сразу после знакомства.

Дэвид крепко сжал в ладони нож с костяной рукоятью. Затем сделал пробное движение в направлении королевской пальмы. Мальчик аккуратно определял расстояние, отделявшее его от цели.

Некоторые девушки взвизгнули от испуга и неожиданности. Не обращая на них ни малейшего внимания, Дэвид сосредоточился на стоящей перед ним задаче. Вдруг лицо его приобрело незнакомые его матери суровые черты. Он пустил нож в цель. Наблюдавшие за броском телохранители закивали с выражением крайнего одобрения. Он все сделал так, как предписывалось традицией — сделал шаг правой ногой и метнул нож, резко распрямив руку.

Нож глубоко проник в ствол пальмы. Девицы зааплодировали.

Чарльз решительным жестом заставил их замолчать, и, глядя на отца, Дэвид скопировал его жест. Но теперь Дэвид заставил телохранителей оторопеть, обратившись к ним на их родном наречии, нескольким словам которого его обучил отец.

— Могу ли я бросить еще несколько ножей? — спросил он.

Они немедленно выполнили его просьбу и протянули ему с полдюжины ножей.

Дэвид разложил ножи на земле, оставив в руке один. Через несколько минут все ножи торчали из мишени рукоятками к зрителям.

Теперь уже и Чарльз, и радостная и гордая Руфь вознаградили его аплодисментами. Лунообразное багровое лицо Толстого Голландца расплылось в широкой улыбке.

— Ты здорово научился метанию, мой мальчик, — сказал он. — Я подарю тебе набор превосходных ножей.

Мальчик даже задохнулся от восторга.

— При условии, правда, — продолжал Голландец, — что нас одобрит твоя мать.

Руфь была безмерно благодарна ему за то, что он дал ей возможность выступить в качестве матери.