Корсары Таврики - Девиль Александра - Страница 13

Марина немного подумала.

— Хорошо. Я дам тебе эту сумму.

Она вышла в соседнюю комнату и вскоре вернулась с уве­систым кошельком в руках.

Зоя мысленно прикинула, что, пожалуй, оставит часть этих денег себе: ведь Нероне все равно не сможет ее проверить. Она быстро спрятала кошелек в свою дорожную сумку и, подняв глаза, встретила вопрошающий взгляд Марины.

— Итак, Зоя, ты увидела, что тело Нероне бросили в ров. А что было дальше? Надеюсь, ты ничего не рассказала Донато?

— Нет. Я так растерялась, что не решилась обнаружить се­бя и заговорить. Но потом подумала, что надо бы как-то по­благодарить своего спасителя... — Зоя немного помолчала, исподлобья поглядывая на Марину и не зная, как сообщить те пикантные подробности, которые могли в одночасье разру­шить семейный мир подруги.

— И что же дальше? — нетерпеливо спросила Марина.

— Дальше? Ну, понимаешь, может, тебе лучше этого не знать?..

— Говори!

Зоя чуть отступила назад и почему-то испугалась. В вечер­нем сумраке глаза Марины сверкали, как два огонька, голос звучал тревожно и властно. На мгновение Зоя пожалела, что не может открыть подруге всей правды, а вынуждена сообщать лишь полуправду, которая часто бывает хуже, чем ложь.

— Я незаметно пошла за Донато и Бандеккой... они скры­лись в одной из комнат гостиницы... Когда я решилась туда за­глянуть, то увидела такое... я тут же выскочила обратно...

У Марины словно что-то оборвалось внутри. Но она не хо­тела верить намекам, скрытым в словах подруги, и с деланной усмешкой спросила:

— Что же такого страшного ты там увидела?

— Донато и Бандекка... они были в постели. Я не хотела те­бе говорить, но, наверное, ты должна знать правду... ты не должна позволять, чтобы он обманывал тебя с этой распутной девкой...

Марина вспыхнула и, подскочив к подруге, схватила ее за плечи и тряхнула.

— Ты лжешь! Кто надоумил тебя сказать такое? Может, Бан­декка тебе заплатила за то, чтобы ты поссорила меня с Дона­то? Я никогда не поверю в такую грязь! Это ложь, ложь!..

— Увы, это правда, — пробормотала Зоя, осторожно отстра­няясь от Марины. — Я могу поклясться перед иконой, что ви­дела Донато и Бандекку в постели. Они так неистово предава­лись похоти, что не заметили, как я приоткрыла дверь.

— Не может быть... — Марина бессильно рухнула на ска­мейку у окна. — Как же так? Он не изменял мне даже с благо­родными дамами, а эта...

— Увы, дорогая, иногда потаскухи бывают ловчее благород­ных дам.

— Нет! Я не поверю, пока он сам мне об этом не скажет!

— Но разве же мужчины сами признаются в своих изменах?

— Я заставлю его, я... — Марина резко повернулась к лука­вой подруге. — Прошу тебя, Зоя, никому ни о чем не говори. А сейчас выйди, мне надо побыть одной.

— Да, я тебя понимаю... Не сомневайся, я обо всем буду мол­чать. А сейчас пойду ночевать к себе в комнату, в пристройку.

Прижав к груди потяжелевшую сумку, Зоя неслышно вы­скользнула за дверь.

Для Марины наступившая ночь была полна душевных мук, перемежавшихся с кошмарными сновидениями. Молодой жен­щине казалось, что на ее жизнь наползает темная туча страда­ний, напомнившая ей былые годы, когда их с Донато судьбы висели на волоске. А ведь она думала, что его любовь — это ее вечный оплот, то единственное, в чем нельзя усомниться и без чего в жизни нет ни веры, ни смысла...

Промаявшись до утра, Марина вышла в сад, подставила ли­цо прохладному сырому ветерку и сказала сама себе: «Не мо­жет быть, чтобы мое счастье оказалось призрачным! Нет, я так просто не сдамся! Зоя ошиблась или обманула меня! Но всю правду я смогу узнать лишь у Донато. Только бы он поскорее вернулся!»

Задумавшись, Марина не заметила, как прошла в самый ко­нец садовой дорожки — туда, где ветви ивы спускались в зерка­ло маленького круглого пруда. Внезапно краски природы поблекли, ветер усилился и заморосил дождь — мелкий и грустный осенний дождь, от которого в сердце Марины лишь усилилась тоска.

Молодая женщина бросилась обратно к дому, подхватив юб­ку, чтобы не вымазать ее о размокшую землю. Едва она взбе­жала на крыльцо, как ей навстречу выпорхнула Примавера в белой утренней рубашечке, поверх которой была наброшена теплая накидка.

— Мамочка, а мне приснился сон, что ты потерялась в ле­су! — воскликнула она взволнованно и протянула руки на­встречу Марине.

Молодая женщина подняла дочку, прижала к себе и, глядя в ее раскрасневшееся личико, прошептала:

— Ну, что ты, маленькая моя, никуда я не потерялась, я здесь, с тобой, с Романом.

— Мамочка, ты плачешь? — Примавера провела свои­ми нежными пальчиками по щеке Марины. — У тебя слезки текут...

— Да нет же, Верочка, это дождик! — улыбнулась Марина, а про себя вдруг подумала: «Странно, что я не плакала ни но­чью, ни сейчас. Душа болит, а слез нет... Но сон у моей малыш­ки оказался вещий — я действительно потерялась в лесу своих сомнений...»

Прошло еще три дня; Марина не находила себе места от жгу­чей потребности узнать правду, а Донато все не возвращался, словно нарочно испытывал ее терпение.

Эти дни она старательно избегала оставаться наедине с Зо­ей, боясь, что подруга опять заведет разговор о том постыдном, во что Марина по-прежнему не хотела верить. Впрочем, и со слугами Марина почти не общалась, замыкаясь в себе, в сво­их тягостных мыслях. Лишь детям она отдавала свое внимание и ласку.

Ей невольно вспоминались давние предостережения ее ма­тери, Таисии, которая говорила, что любовь этого приезжего латинянина может оказаться недолговечной и непостоянной. Марина боялась, что слова матери начинают сбываться, но все же мысленно спорила и с Таисией, и с самой собой, доказы­вая, что Донато не способен обмануть и предать, что он все объяснит, когда вернется.

Наконец, настал вечер его возвращения. Марина увидела из окна спальни, как ее муж подъехал к дому, спешился, отдал поводья слуге, потом о чем-то переговорил с подбежавшим к нему Энрико.

Закатный луч упал на Донато, четко обрисовав его высокую статную фигуру, придав бронзовый оттенок твердому муже­ственному лицу, заискрившись в темно-каштановых, почти черных волосах.

С первой встречи, случившейся шесть лет назад, Донато по­казался Марине не таким, как прочие итальянцы, которых она видела на улицах Кафы. Глядя на него, она вспоминала статуи античных атлетов, что украшали главные площади города. Он был истинным римлянином по внешности и характеру; не только его стать и римский профиль, но также мужество и гор­дость несли на себе печать той древней породы, достоинство и величественность которой не исчезают в веках.

И теперь, едва взглянув на него, Марина почувствовала, как замерло ее сердце от невольного восхищения, замерло — и тут же защемило от тоски, от боязни пережить разочарование.

Она давно мысленно готовилась к встрече и разговору с До­нато, но, когда он вошел в спальню, она позабыла все слова, лишь смотрела на него настороженным взглядом.

Марина уже переоделась ко сну, была в ночной рубашке, поверх которой накинула легкий халат. Распущенные золоти­сто-русые волосы струились по ее плечам и груди, огонек све­чи отражался в больших глазах цвета морской волны. Донато взглянул на нее — и невольно почувствовал стеснение в груди. Это была все та же Марина — прекрасная, нежная «морская дева», которую он встретил в Кафе шесть лет назад. И вместе с тем она была уже не та, что-то новое, затаенное появилось в ней — а может, причиной этой перемены были тяжкие со­мнения, зародившиеся в его душе.

Несколько мгновений они молчали, неподвижно глядя друг на друга, потом в тишине комнаты прозвучал высокий, лом­кий от волнения голос Марины:

— Что же ты задержался? Я ждала тебя неделю назад.

— Ездил по поручению консула в Солхат, — угрюмо отве­тил Донато.

— В Солхат? А может, в Кафе тебя что-то задержало? — ед­ким тоном спросила Марина. — Может, тебе уже скучно про­водить время в поместье, с женой? Конечно, ведь в кафинских тавернах есть женщины повеселее!