INFERNALIANA. Французская готическая проза XVIII–XIX веков - Казот Жак - Страница 100

Тобиас Гварнери

Однажды, туманным зимним вечером, мой прадед, задержавшись по каким-то делам в саксонском городе Бремене, прогуливался по окраинной улочке позади собора. Вы догадаетесь, что привело его сюда, когда я скажу вам, что ему в ту пору было двадцать лет и что едва ли во всей Германии вам встретятся такие миленькие и бойкие гризетки, как в этом городе. Впрочем, пусть сказанное не повредит ни в коей мере тому доброму мнению, которое вы заранее могли составить об этом достойном человеке. Однако прошло уже больше двадцати минут с тех пор, как все городские часы пробили время свидания, а та, что назначила его, и не думала являться; но мой прадед все еще ждал.

Прогресс излечил нас — увы, слишком надежно — от этого удивительного терпения в любовных делах: если бы сегодня встретился молодой человек, еще способный на это, я был бы немало восхищен.

Прохаживаясь по улице взад и вперед, словно часовой, мой прадед вдруг заметил на углу небольшую лавку. По обе стороны витрины две выкрашенные в красный цвет и выточенные в форме скрипок дощечки указывали, какого рода товар здесь продавался или, вернее будет сказать, не продавался, ибо, за исключением дурно сделанного фагота, висевшего на стене, контрабаса без струн, нескольких смычков и альта, починкой которого как раз и был занят хозяин, лавка была в совершеннейшем запустении и, вопреки вывеске над дверью, больше походила на караульное помещение городского ополчения,{189} нежели на магазин струнных и духовых музыкальных инструментов.

Дешевая свечка с угрожающе длинным фитилем, горевшая неровным пламенем, бросала зловещие отсветы на человека, который трудился в этой жалкой лавчонке. Казалось, впрочем, что он отдавался своей работе без особого усердия, ибо каждые три минуты вскакивал, бросал свой альт и принимался ходить по комнате огромными шагами; неподвижный взгляд и резкие движения выдавали в нем человека, поглощенного какою-то неотступною мыслью.

Отчасти из любопытства, отчасти желая укрыться от сильного снегопада, делавшего ожидание и вовсе безнадежным, мой прадед, все еще, однако, не решавшийся покинуть свой пост, вошел в лавку и, хотя в жизни не знал ни одной музыкальной ноты, попросил хозяина показать скрипки, предназначенные для продажи.

— Скрипки! — мрачно отозвался тот. — Вы что, не видите, тут нет скрипок, я их не продаю. Разве что вас устроит этот контрабас: мне пришлось взять его в уплату за работу, которая отняла у меня больше трех месяцев, — за починку инструментов для оркестра «Ученые собаки». Они с таким успехом выступали в городе, играли даже перед господами членами городского совета. Так что же, возьмете мой контрабас? Отдам за десять экю. За пятьдесят ливров берите, чего уж там торговаться.

Будь мой прадед в миллион раз более музыкантом, чем он был на самом деле, даже тогда ему было бы весьма затруднительно пойти на предлагаемую сделку, то бишь довольствоваться контрабасом, когда предполагалось, что он имеет нужду в скрипке.

Позволив себе, со всею убедительностью логики, сделать подобное замечание честному хозяину музыкальной лавки, он получил отпор в выражениях настолько диких, что тут же счел собеседника помешанным. Он утвердился в этой мысли, когда в его присутствии странный человек вновь принялся расхаживать по комнате, жестикулируя, а дверь в заднее помещение отворилась и какая-то старушка, пожав плечами, сделала ему знак, что бедняга не в своем уме.

Тогда мой прадед вышел из лавки, а на следующий день и вовсе уехал из города, не вспоминая более о скрипичном мастере.

Три года спустя, вновь посетив Бремен и случайно оказавшись на той же улице, он заметил, что музыкальная лавка закрыта; на ставнях, в нескольких местах отмеченных следами взлома, были нарисованы большие красные кресты. Это обстоятельство привлекло его внимание. Вечером, ужиная со своим хозяином, служившим по судебно-полицейскому ведомству, прадед рассказал (впрочем, не упоминая о несостоявшемся свидании) о странном приеме, оказанном ему в этой самой лавке три года тому назад. Хозяин, в свою очередь, поведал ему следующую историю.

— Человека этого, — рассказывал он, — звали Тобиас Гварнери; женщина, которую вы видели, — его мать; он жил с ней после смерти жены и едва мог прокормить ее своей работой.

Поскольку в городе он был единственным мастером по этой специальности, а музыкантов и любителей музыки у нас достаточно, ему постоянно приносили инструменты в починку, и он вполне мог, казалось бы, жить в достатке. Но еще лет за десять до того времени с ним приключилось какое-то странное несчастье: в один прекрасный день им овладела навязчивая идея, и с тех пор он не оставлял ее, каких бы жертв это ни стоило.

Жена его, которая умерла отчасти от горя, видя, как он разбазаривает все, что накопил своим трудом, напрасно пыталась показать ему все безумие такого упорства, напрасно заклинала не обрекать ее на нищету — он не обращал внимания. Вначале его сбережения на черный день, потом деньги, которые он брал в долг, наконец мебель, товары из лавки, часть одежды — все это кануло в бездну, разверзшуюся перед ним, и тщетны были любые попытки пролить хоть какой-то свет на происходящее. Даже когда, за недостатком денег, он бывал вынужден приостановить свои опыты, то не терял надежды осуществить мечту, которая рано или поздно должна была, как он считал, снискать ему громкую славу и сторицей вознаградить за все.

Впрочем, справедливости ради надо сказать, что если бы он достиг поставленной цели, то действительно получил бы возможность совершить одно блестящее предприятие. У него была скрипка Страдивари, за которую некоторые любители не раз предлагали ему высокую цену. Ему же пришла в голову идея повторить творение мастера. Он думал, что, воспроизведя с математической точностью форму и размеры инструмента Страдивари, используя подобный сорт дерева, добившись точного повторения состава лака и краски, какими был пропитан оригинал, он смог бы получить такое же точно качество звука. Но несмотря на всю тщательность, с которой он изготавливал свои подделки, они всегда слегка отличались от образца. По всей видимости, превосходство последнего заключалось в каких-то бесконечно тонких нюансах, что повергало мастера в состояние глубокой тоски; ему казалось, что можно рационально объяснить неполноценность копий через почти неуловимое несовершенство, которое он в них постоянно находил, так что каждый раз приходилось начинать заново. Это был какой-то вечно вращающийся заколдованный круг, который перемолол бы и княжеское состояние.

Между тем, после множества попыток, его первоначальная идея претерпела некоторые изменения: однажды он был настолько близок к безупречной копии, тогда как инструмент, вышедший на этот раз из его рук, оказался настолько ниже скрипки Страдивари, что к нему закралось подозрение, что в творении шедевра участвовал некий сверхъестественный элемент, им еще не учтенный. «Кто знает, — важно говорил он одному физику, собиравшемуся разрешить его музыкальную задачу с помощью новейшей теории звука, — кто знает, не за пределами ли материального мира я должен искать. Идеи живут в словах, не так ли? Хорошо! Когда я говорю о душе моей скрипки, быть может, я стучусь в ту самую дверь, которую так долго ищу. Как вам кажется, мсье?» Тут физик принимался хохотать, а бедного Тобиаса Гварнери все глубже затягивала бездна его изысканий.

Однажды какой-то заказчик, приносивший в починку смычок, забыл у него книжку, за которой не приходил несколько дней. В часы досуга — надо сказать, довольно редкие, поскольку, когда он не работал руками, без отдыха трудилась его бедная голова, — Тобиас полистал эту книгу. Это был один из тех внушительных памятников германского терпения и эрудиции, где автор объявляет вам, в простоте душевной, что собирается трактовать de omni re scibili,[55] а также о некоторых других предметах. В самом деле, рядом с главой о наилучшей форме правления можно было найти главу о способе, каковым чесать жене спину, буде та зачешется; за рецептом приготовления кипрского вина следовало сочинение о девственности одиннадцати тысяч дев{190} и рассуждение о пользе облысения. Этот бесформенный труд был проникнут тоном необычайного простодушия, что придавало чтению особое очарование, в конце концов настолько увлекшее нашего фанатика, что он на целых полдня освободился от преследующей его идеи.