Убийца с крестом - Монтечино Марсель - Страница 120

– Не убивайте его! Не убивайте!

– Все о'кей, – Замора улыбнулся, – унитазы – это его слабость.

Они вытащили Фасио, дали ему отдышаться и повторили процедуру. На третий раз он взмолился:

– Ладно! Ладно! Я согласен.

Они опустили Томми на пол, он был весь мокрый, фыркал, отплевывался от набившихся в рот капсул. Длинные космы закрывали лицо.

– Сынок Уолкер, – сказал Голд.

– Что... Что о нем?

– Все, что знаешь.

Молчание.

– Быстро!

Фасио поднял глаза.

– Слушайте, я не понимаю...

Больше он ничего не успел сказать – снова очутился в унитазе.

– Я не знаю... Я знаю, мужики, ну, он работает в одном месте, называется «Текно-Кэл», я ему как-то посылал туда пилюли, это в Уилшире. Он вроде на погрузке работает. На Библии поклянусь, больше ничего не знаю.

6.34 утра

Уолкер был счастлив. Он знал, зачем живет. Многие ли могут сказать это о себе?

Он сидел за столом Эйба Моррисона. Перед ним, выстроенные в два аккуратных, ровных ряда, лежало около сорока патронов. Похожих на маленьких солдат, готовых вступить в священную войну. В лицо Уолкеру с фотографии в позолоченной рамочке улыбались Терри и Моррисон. Они сидели за столиком ночного клуба, где-то в Мехико, а может, в Акапулько или Пуэрто-Вальярта.

Он не сердился на Терри. Она не виновата. Ее обманул, заморочил ей голову этот еврейский трюкач. Евреи обманули весь мир.

В ушах Терри были серьги с поддельными бриллиантами, она улыбалась, расправив плечи, подчеркивая свой великолепный бюст. Она всегда делала так, когда фотографировалась. Прочла об этом в «Инквайере».

Уолкер изучал лицо Моррисона. Типично еврейское лицо. Большой нос, крысиные глазки, слабый подбородок. Он обманул Терри. Его Терри. Одурманил ее. Он пожалеет об этом. Он ответит. Бог не любит безобразия. Мама часто повторяла это. А евреи безобразны. Вот почему бедствия сыпались на них испокон веков. Гитлер и так далее. Бог не любит евреев. Не любит, потому что они распяли Его Сына. Вот почему Он наказывает их. Они распяли Сына. И Гитлер. Бог послал Гитлера, чтобы покарать евреев. Евреи знали это. Все равно как если вы смотрите на какого-нибудь зазнавшегося ниггера, просто смотрите, не отрываясь, и все, смотрите на черномазого ублюдка – и очень скоро он просто встанет и уйдет, уберется к черту, потому что он понимает: его разоблачили, он проиграл. Так и евреи. Они понимают, за что им был послан Гитлер. Гитлер был частью вечной кары, обещанной им в Священном Писании. Потому что они отказались служить Сыну. И теперь он, сынок Уолкер. Он тоже часть воздаяния. Это цель его жизни. Он здесь, чтобы служить Сыну. Чтобы защитить Тело и Кровь Господня.

Уолкер мельком глянул на неподвижное тело черномазой девки. Он забил ее до смерти. Это его долг христианина. Ниггеры отвратительны Господу, а потому не могут служить Сыну. Они произошли от спаривания евреев с обезьянами. Эти получеловеки отвратительны Богу, и потому мы должны убивать их, где бы ни встретили, когда бы они ни попались нам на дороге, должны давить их, как тараканов и клопов. Ниггер опасен. От своего отца-еврея он унаследовал пронырливость и подлость, а от вскормившей его самки – ее животную силу и чувственность. Они не так опасны, как евреи – первопричина всех зол, но все же опасны, по-другому. Опасны своей звериной силой. Вот почему он трахал этих макак. Так римские императоры трахали тигриц. Чтобы вобрать в себя эту силу. И вот почему надо их немедленно убивать после этого. Получеловеки не должны существовать, они прокляты перед лицом Господа.

Уолкер повернулся на старинном вращающемся стуле. Флоренсия Сантьяго, уже два часа не перестававшая молиться, заговорила громче, без конца повторяя:

– Ave Maria, Ave Maria, Ave Maria...

Уолкер брезгливо изучал ее и вторую особь, ослабевшую, бессильно обмякшую в своих путах. Очень просто. Или ты белый, или нет. Если ты не белый, ты ниггер. Все небелые люди на земле – ниггеры, все отвратительны Богу и не могут служить Сыну. Все мексиканцы, япошки, китаезы, арабы со своим поганым аятоллой, индусы, все туземцы. Все они прокляты...

Кто-то стучал в парадную дверь.

Уолкер встал, собрал своих солдатиков в красную коробочку, закрыл крышку. Потом взял со стола «магнум» 357-го калибра. Его-то пистолет был заряжен, не то что у этого глупого ниггера-охранника, который лежал сейчас, обезглавленный, в соседнем офисе. Уолкер с удивлением обнаружил, что забыл одеться. Он засунул «магнум» в высокий сапог, захватил еще двенадцатизарядное ружье, переступил через тело Эстер и вышел в холл. Дверь в кабинет Эйба закрывать не стал. Он осторожно подкрался к парадному входу, через полупрозрачное стекло различил какие-то смутные тени. За дверью стояли люди и, заслоняя стекло руками, пытались заглянуть в темное здание, трясли дверь, нетерпеливо стучали ключами от машин по стеклу. Раздавались приглушенные голоса.

– Какого черта, куда запропастился Чаппи?

– Пьян, что ли...

– Чаппи! Чаппи! Проснись!

– Об заклад бьюсь, черномазый опять напился...

– Умолкни, Эрни идет...

– Эй, Эрни, твой дружок...

– Верна, у тебя есть ключ, отопри эту проклятую дверь, рабочий день начался.

– Он даже свет для нас не включил...

Уолкер слышал, как поворачивается ключ, с лязгом открывается засов. Он усмехнулся про себя и погладил ствол. Он был доволен собой. Он служил Сыну.

У двери столпилось человек пятнадцать – двадцать служащих фирмы. Верна, администратор, седая пятидесятилетняя женщина, открыла дверь, и они сразу же заспешили к своим столам.

Но через несколько шагов остановились. Они увидели перевернутый стул, кровавые отпечатки пальцев, ужасающую надпись:

УБИВАЙТЕ ЕВРЕЕВ!

– Боже мой! – выдохнула Верна.

– Что там?! – Те, что задержались у входа, еще ничего не знали. Они проталкивались вперед.

Уолкер выступил из угла; обнаженный, покрытый кровью и грязью, с ружьем в руках.

– Терри! – закричал он. – Все хорошо, девочка, все хорошо!

С воплями ужаса, отпихивая друг друга, люди кинулись назад, к дверям. Некоторые так и не поняли, что случилось.

– Все в порядке, Терри! Терри!!

Уолкер открыл огонь. Он посылал в толпу пулю за пулей, загоняя в магазин все новые патроны. Молоденькой секретарше удалось выползти на улицу, Уолкер погнался за ней, ступая по корчившимся, истекавшим кровью телам, и выстрелом сбил ее с ног. У него за спиной двое мужчин в окровавленных деловых костюмах попытались пробраться к черному ходу по длинному центральному коридору, но Уолкер настиг и застрелил обоих. Пожилая женщина бросилась по лестнице на второй этаж, Уолкер побежал за ней. В коридоре ее не оказалось. Он обыскивал комнату за комнатой и в одном кабинете услышал ее рыдания. Он зашел, но не увидел ее. Она спряталась в стенном шкафу. Уолкер сорвал дверь с петель. Женщина забилась в угол и кричала, кричала. Он выстрелил в упор, снес ей полголовы.

В приемной валялись в одной куче мертвые и умирающие. Раненые, погребенные под трупами, стонали и молили о помощи. Уолкер добивал их из «магнума» – один выстрел в затылок, и все. Он видел по телевизору в сериале «Холокост» – немцы делали так. Это гуманно, по-христиански. Он перезарядил оружие и уселся на пол, рядом с жертвами. Ему было удобно, хорошо рядом с ними. Он один из них. Он избавил их от опасности, им больше ничто не грозит. Он служит Сыну. Это цель его жизни.

Он ползал среди тел, не выпуская из рук ружья и поглядывая на открытую парадную дверь. Она не закрывалась, мешал чей-то труп. На улице бегали, кричали люди, с визгом тормозили патрульные машины, из них выскакивали полицейские. Вход держали под прицелом, но близко никто не подходил. Уолкер смотрел на них, как смотрят на экран телевизора с выключенной громкостью, отрешенно, как сквозь сон. Он поднялся и пошел обратно, в кабинет Эйба Моррисона. Положил оружие на стол и открыл внутреннюю дверь, ведущую в соседний офис, в комнату Терри. Здесь запах свежей крови был почти невыносим. На полу глубокие лужи крови, стены забрызганы. Здесь он отрубил голову Уолтеру Чаппелу. Топор еще торчал в теле. Уолкер наступил Чаппи на грудь, выдернул лезвие. Вернулся в кабинет, взял оружие и вышел в коридор.