Сказки для маленьких. Часть 1 - от «А» до «Н» - Коллектив авторов - Страница 525

А медведь выдержал испытание и превратился в человека, только не в мужчину, а в женщину. Стало женщине скучно одной, захотелось ей мужа.

Маялась, маялась и решила снова пойти на поклон Хван Уну, чтобы мужа нашел. И так просила она его, так умоляла, что сжалился король и сам взял ее в жены. Через десять лунных месяцев родился у них сын, и назвали его Тан Гуном.

Вырос Тан Гун и основал государство Чосон со столицей Пхеньян.

Со временем Тан Гун перенес столицу на Тхэбэксан, где росло сандаловое дерево.

Он правил страной полторы тысячи лет, а всего прожил на свете полторы тысячи и еще восемь лет.

Корейская сказка

Легенда о файрах, влюбленном гренадере и безотказной просьбе

Никто не знает, откуда они пришли, файры. Их и не спрашивали об этом. Порой во снах являются взору печальные лимонные рощи и усыпанные драгоценными камнями дворцы, неведомые прежде, но не удивляющие, словно знакомые с детства. Так вот и файры. Ткали свои блестящие шелка всех оттенков красного цвета, вышивали на платьях жаркие узоры, мастерили тонкие украшенья, и людям казалось, что так было всегда.

И все же чудной они были народ, на людей не похожий! Природа была у них иная, огненная. То согревали, то неожиданно жгли их сияющие взгляды и прикосновения слишком горячих рук. Пронзительно-рыжие волосы и легкие алые одежды, вечно затевавшие с ветром веселую и опасную игру, заставляли подумать о певчем пламени праздничных костров. Старый поэт, имя которого давно уже забылось, так сказал когда-то о своей возлюбленной файре:

Ярче сверкают при ней краски столикого мира,

Бликов полдневных полны, больно слепят зеркала.

Рядом - и сотни огней сыплет счастливая лира,

Выйдет - и в сердце моем только седая зола!

Вот какие были файры! Милее родных и близких стали они людям. И то была беда, что человек ни в чем отказать им не мог, повинуясь великой притягательной силе пришлых. Любая просьба, произнесенная файрами, тотчас бывала исполнена, и, увы, многие из них злоупотребляли своим чудесным даром. И кому же могло потом понравиться, что после визита прелестной гостьи в доме не оставалось ничего мало- мальски ценного, все в смятении сам отдавал ей хозяин, ослепленный нездешними чарами. Да что там! По просьбе файров люди бросались со скал, сдавали без боя города и меняли веками испытанные законы! Как мотыльки к огню, стремились они к файрам, страдали и гибли, да и тем приносили одно лишь горе.

Шли годы, и сильней раскалялись страсти, а файров становилось все меньше. Хитростью и колдовством люди теперь губили их из страха перед властью Безотказной Просьбы и ревности друг к другу; тех же, кто оставался в живых, часто лишали дара речи, дабы обезопасить себя от покушений на имущество и покой.

И настало время, когда на земле осталась лишь одна истинная файра. Прочие, в тайне считавшие себя таковыми, несли в своих жилах больше человеческой крови, ибо были отпрысками от смешанных браков.

Джильдой звали последнюю файру, хотя позже редко кто поминал ее по имени. С рожденья она была безголоса, зато все лучшие, благороднейшие свойства, которыми славился ее народ, воплотились в ней. Говорят, что даже дикие звери приходили полюбоваться на Джильду к скромному лесному замку, где жила она под присмотром родни. О великодушии, мастерстве и трудолюбии файры по всем окрестным селам ходили восторженные рассказы. И еще говорят, что король Понтий V, прося руки красавицы, целую ночь коленопреклоненный простоял под ее балконом... О, она стала чудесной королевой! Решения ее были на удивление милосердны, и повсюду за ее появлением следовали благополучие и расцвет! Ее любили в народе и называли Немой Королевой, должно быть, только из состраданья к увечью. Прекрасная Немая Королева! Так и забылось имя файры, данное при рождении.

Лишь Великий Инквизитор недолюбливал королеву. По правде говоря, он ужасно боялся файры, ведь у него сердце останавливалось, когда он глядел на нее! Увы! Время тогда было нелегкое, войны с соседями порой опустошали страну. Вот и задумал Понтий построить вокруг королевского замка оборонительный ров. Но на беду заполнить тот ров водой долго не удавалось: она, словно смеясь над людьми, уходила под землю, а после вновь била ключом как раз под окошечком Немой Королевы. Тогда-то и объявил Инквизитор, что королеву нужно отдать реке. Задумал он замуровать ее в темном каменном склепе на дне рва, надеялся, видно, бедняга, что под спудом воды погаснет живой огонь файры, а с ним и тот, что жег его гадкое сердце. Что уж там Инквизитор наплел Понтию, никому неведомо, а только недолго король с ним спорил. Ни мольбы придворных, ни ропот народа не изменили дело, - участь Немой Королевы была решена, и время казни - назначено. Спасти Джильду могла б только Безотказная Просьба, но не было у файры голоса, чтоб произнести ее.

Но говорят, что решилась помочь королеве ее сводная сестра. Была она файрой лишь наполовину, а все же обладала великой колдовской силой и редкой мудростью, так и звали ее - Ведьма. Самой счастливой была она в ту пору, ибо странное то время было порой ее Любви. Весь город знал об этом. О ней и ее возлюбленном народ распевал по трактирам скабрезные песенки да выдумывал небылицы. А только Ведьме все было нипочем! Поговаривали, что лишь волшебством добилась она взаимности, ибо многим уступала в красоте, а возлюбленный ее, даром, что служил он в армии Понтия простым гренадером, слыл писаным красавчиком, да еще и храбрец был, каких мало. Может, другого такого и не было во всем королевстве - ни перед кем глаз не опускал, а вот с Ведьмой этой стал вовсе, как ручная птица. Жалели его даже. И не напрасно. Трудную задала ему Ведьма задачу: на краю света у самого Великого Песнопевца испросить голос для Немой Королевы. С тяжким сердцем давала она своему гренадеру последние наставления и в дом вернулась, вытирая со щек быстрые слезы краем синей кружевной шали. Знала Ведьма, что смертельно опасно ее заданье, но крепко верила в доблесть возлюбленного, верила в силу любви и свои могучие чары.

А Гренадер уж тем временем шел, торопился, по лесным тропинкам, вздыбленным заскорузлыми корнями сосен, по скалам, с вершин которых внезапные порывы ветра швыряли в лицо сверкающий колкий снег. Равно легко ступал он по сизым гранитным камням и по дрожащим лунным дорожкам, даже по воздуху порой летел Гренадер, оттого это было, что жила в его сердце настоящая любовь, а не бедным людским колдовством наведенная. Спешил он туда, где сходятся миры, и в малом пространстве меж ними почти невозможно пройти, не задев их острые грани, которые, ежели тронешь хоть мизинчиком, обрежешься до крови, и пойдет бродить по иному миру твой бездомный двойник, из капли рожденный. В том краю и поныне живет Великий Песнопевец. Это он дарит изредка несравнимые с прочими голоса истинным певцам да старым скрипкам, а после сам радуется их пенью. Может, и добр Песнопевец, но образ его невыносим для смертных, единого взгляда на него довольно человеку, чтоб потерять волю и рассудок. Да не страшился этого стремительный путник, обо всех опасностях предупредила Ведьма своего Гренадера.

Три ночи шла рядом с ним Плачущая Эгле, что бродит повсюду, где только есть время, и вечно роняет слезы, причины которых не знает никто. Но не наступил на ее черную тень Гренадер и не превратился оттого в остывшую головню. Три дня, ласково заглядывая в глаза, бежала перед ним смеющаяся Джен, неумолчный говор которой так точно копируют жаворонки и китайские колокольчики, но и на ее радужную тень не ступил Ведьмин посланец, избежав участи рассыпаться горстью янтарных осколков.

И, наконец, пришел он в те места, где от дыхания Великого Песнопевца вековые замшелые валуны колышутся, словно нежные луговые травы. Тысячеголосым хором звучала тягучая, печальная песня, и заполняла все вокруг, и согревала, ибо была тепла, и пронизывала насквозь. А Гренадер увидел тело свое прозрачным и ощутил в нем небывалую слабость и дрожь, но протянул вперед раскрытые ладони и бесстрашно шагнул в Песню. Собственных слов не слыша, какою-то дальней мыслью попросил он голос для Немой Королевы. О, чудо! Тотчас в его руках забилась невидимая робкая птица, звонкое пенье которой наивным диссонансом на миг нарушило гармонию напева. И Гренадер, то ли преисполнившись благодарности, то ли повинуясь давней привычке ни от кого не прятать взора, поднял глаза. Ежесекундно менялся облик Великого Песнопевца, из седовласого старца становился он русым юношей, и вдруг отрастали за его спиной огромные злобные крылья. А звук - зримым тяжелым сгустком, красный, как новорожденный младенец, выписывал по телу Песнопевца завораживающие круги и спирали. И постиг Гренадер мучительные и странные истины о мирах, движимых священных пением, а вместе с тем бесконечную грусть, усталость и разочарование поющего, и Бог знает, что еще в душу человечью проникло, да только бежал Гренадер оттуда, не разбирая пути, растеряв по дороге Любовь, и Рассудок, и Память, и голос Немой Королевы.