Сказки для маленьких. Часть 1 - от «А» до «Н» - Коллектив авторов - Страница 554

— Вам все понятно? Вы все запомнили?

— Ой, извините,— раздался голос с красной дольки мяча,— я не все поняла, потому что прослушала. Я разавспоминалась.

— Что же вам вспомнилось?— немного недовольно осведомились маки.

— Да ничего особенного,— вздохнула красная долька,— просто поле маков.

— Поле маков? Таких, как мы?

— Нет, это были маки не из экстра... как там...

— Нет? А из чего же?

— А не из чего. Они просто росли. Они были настоящими.

— Настоящими? Из ничего? Как это?

— Очень просто,— послышался тихий голос голубой дольки,— мне, правда, больше запомнились незабудки. Голубые, как я.

— И тоже не из?..— удивленно начали маки.

— Нет! Не из... Так же, как и...— перебила белая долька мяча,— как и белые-белые ромашки. Они росли вперемежку с незабудками, невдалеке от маков. И все — ромашки, незабудки, маки — были не из чего. Просто живые.

— Живые!— хмыкнули ярко-красные маки.— Настоящие! Можно подумать, мы...

— Ах, нет! Ах, что вы! Мы совсем не то имели в виду,— спохватились красная, белая, голубая дольки мяча.

— Ничего-ничего. Не смущайтесь,— снисходительно закивали маки,— объясните только, почему те цветы... живые?

— Почему...

— Ну, как сказать...

— Трудно объяснить. Просто мы помним, что нам очень хотелось попрыгать по цветочному полю. Но наша девочка сказала, что цветам будет больно, если их ударить. Даже нечаянно! В прыжке. А вам, наверное...

— Да, да...— перебили маки,— это, в общем, понятно. И просто. Да, да!— Маки гордо подняли головки.— Это просто. И любопытно. Да-а-а. А вот... А вот... скажите, не знаете ли вы...— ярко-красные цветы неожиданно решили переменить тему разговора,— не знаете ли вы свой артикул?

— Арти... что?— не понял мяч, не поняла ни одна его долька.

— Ар-ти-кул. Это тоже очень просто. И важно! Это почти как паспорт у человека. Любая вещь имеет свой магазинный номер — артикул. У нас такой,— маки раздельно произнесли,— АДС-347/26-б. А у вас?

Вместо серьезного четкого ответа послышался легкий добрый смех синей дольки.

— Ой,— смеялась она,— я вспомнила про паспорт.

— Про паспорт? Что же здесь смешного?— удивились маки.

— Я по порядку,— сказала синяя долька.— Однажды с девочкой и мамой мы плыли в лодке по речке. Река была синей-синей. И спокойной, гладкой. И совсем не широкой.

— А по берегам росла необыкновенно зеленая,— подхватила зеленая долька,— высокая осока.

— И было так красиво,— продолжала синяя долька,— что мама на секунду отпустила весла, и они уплыли. И речка тихо несла нас сама.

— А потом,— это уже зеленая долька,— речка решила пошутить и толкнула лодку в заросли зеленой осоки. Там, оказывается, прятался рыбак. А мы распугали ему рыбу. Рыбак рассердился и потребовал мамин паспорт. Но мама вежливо извинилась и вывернула пустые карманы сарафана. И рассмеялась. Рыбак хлопнул себя ладонью по лбу, тоже рассмеялся и подарил нам весла. А важный паспорт нам даже не понадобился.

— Что же,— помолчав, сказали маки,— наверное, и так может быть. На какую-то минуту разговор прервался. Маки, казалось, беззаботно покачивали ярко-красными головками. Будто напевая легкую мелодию. Но разноцветным долькам показалось, что маки то ли растеряны, то ли расстроены... Правда, скоро гордые цветы заговорили снова. И, кажется, так же приветливо и непринужденно.

— Все, о чем мы, то есть вы, говорили, занятно. Но вот желтая долька и долька в крапинку молчат. Неужели им нечего вспомнить?

— Что вы, что вы! Мы помним немало.

— Ну-ну!— будто бы весело поддразнивали маки.

— Я могу рассказать о теплом летнем дожде,— начала долька в крапинку.

— Лучше о том, помнишь, слепом дожде,— подсказала желтая долька.

— Что такое дождь — понятно. Хозяйка моет нас под душем. Это почти дождь,— сказали маки.

— Ну, что вы!— удивилась долька в крапинку.

— Как что?— настаивали маки.— Дождь — душ; душ — дождь. Здесь все ясно. И давайте не спорить.

Долька в крапинку обиженно замолчала, а маки попросили объяснить, что такое слепой дождь. Желтая долька ответила просто и честно:

— Слепой дождь — это солнечный дождь. Это дождь среди ясного и безоблачного неба. Это дождь, в каждой капле которого светится солнце. Вот и все.

— Нет и нет!— Маки почему-то рассердились.— Этого не может быть! Это антинаучно. Это ни на что не похоже. Мы никогда об этом не слышали. Мы не видели ничего подобного! Вы нас обманываете!

— Пожалуйста, успокойтесь,— стал уговаривать мяч,— мои разноцветные дольки... огорчили вас. Простите их. Ведь мы все-таки родственники.

— Мы? Ах, да,— вспомнили маки,— что-то мы разгорячились. Это вредно. Поговорим о другом.

Казалось, маки успокоились. Совсем успокоились. А что им волноваться? Ведь они из экстраполиуретана. Это надежно.

А потому, когда на столе возле вазы девочка вечером нашла сморщенный алый лепесток, она никак не могла понять, что это значит.

Что же это значит?.. Разве могут осыпаться искусственные цветы? Неужели могут?! А может, все-таки могут?

Наталья Абрамцева

Малахитовая чекушка

Много было у нас в Северском да в Дегтярке мастеров пустые бутылки-то собирать, а никто не знал это ремесло лучше, чем старик Пропоич.

И вот как он совсем уж старый стал, стало начальство от его требовать, чтобы он, значит, себе взял в ученики мальчонку, да и обучил его всем премудростям свово стеклоборного дела: как флакушку выследить, как к ей подойти, како слово сказать, чтобы зеленая тебе в руки далась...

А в аккурат об тую пору стали наши заводские замечать, что бутылка с земли али с помойки уходить стала. И там роют, и здесь шарят — не дается бутылка. Все кака-то, слышь-ко, пустая порода — пузырьки да склянки аптечны. Да осколки разноцветные, всё больше изумрудных цветов, — глаз веселят а для дела их никак не пристроишь…

Вот пошли Пропоич с Нефрюткой, мальчонка к ему в ученье прибился, Нефрюткой звать, пошли они, стало быть аж за Широкую Речку, там у Пропоича место заветное было, в аккурат посреди свалки широкореченской. Пришли, а там уж у старика и балаган излажен из кусков толи да старого линолеума, и провианту припасено, так что дня три можно робить, с голоду не помрешь.

Пустились наши старатели бутылку брать, кругами идут от балагана-то, как положено, Пропоич мальчонку учит маленько, где пальцем ткнет, где по загривку приладит, мол, вон горлышко торчит, аль не видишь?

Идут эдак-то, вдруг видят — в ложбинке махонькая лужица, вроде кто нитрокраской синей плеснул, а сбоку будто банка пустая синеется. И дух от той лужицы тяжелый, нестерпимый.

И так тут Пропоича с Нефрюткою в сон потянуло, что прямо с ног долой. Как стояли они на взгорочке, так и повалилися, только корки арбузные под голову сгрудили маленько, чтобы, стало быть, не зашибить головушки-то по сонному делу. Вот…

И то ли сон, то ли дрема, а видится им, что лужица синяя расступилась, а из той лужицы поднялась старушонка — сама синяя, зипунок у ей синенькой, по подолу маленько вроде прорыв пошел, а из прорыва вата белая клочьями висит. Платок на голове у старушонки синенькой с голубыми цветочками, а глаза большушшие, да озорные как у девчонки, а под глазами круги синие, вроде как с недосыпу, али еще с перепою у нас на Урале такие случаются.

Выбралась старушонка из лужицы, и айда плясать! Только брызги синие в разны стороны летят. Пляшет старушка и кругами, и присядью, и с покачкой пошла, авоськой голубенькой над головой только помахиват — загляденье, одно слово. Доплясала эдак-то до взгорочка, на котором наши старатели прикорнули, да и молвит: “Ладно ли я пляшу?” Пропоич с Нефрюткой молчат, только похрапывают. “А коли так, — говорит старушонка, — то примечайте: где я ногой топну — там “чебурашка”, где подпрыгну — “высокое горлышко”, ну а уж где упаду — там кожура банановая!” Проговорила так-то да опять плясать пошла, и плясала, доколь в луже не скрылась...