Королевская страсть - Хортон Патриция - Страница 42

— Не очень-то крепка моя защита, — со вздохом сказал он. — Я не могу остановить злые языки и…

— И не можешь жениться на мне, — с горечью закончила Барбара.

— Увы, этого я не могу сделать. Любой мужчина может жениться на любимой женщине, и только я не вправе располагать собой.

Обидные слова вертелись на языке, но Барбара мудро промолчала. В глубине души она верила, что когда-нибудь Карл все же женится на ней. Род Вилльерсов достаточно знатен, и развода с Роджером при сильном желании тоже можно добиться.

Карл нежно укачивал сидящую на его коленях Барбару.

— Наверное, я поступил нечестно, дорогая. Надо было оставить тебя в покое, и ты бы спокойно наслаждалась жизнью в семейном кругу с Роджером.

— Наслаждалась? Ты сошел с ума! Неужели ты думаешь, что я могла бы наслаждаться жизнью с этим слюнтяем? — выразительно произнесла Барбара, всем своим видом выказывая искреннее недоумение.

Карл рассмеялся.

— Ох, и острый у тебя язычок! Интересно, как ты будешь называть меня, когда разлюбишь? «Этот уродливый трубочист»?

— Я никогда не разлюблю тебя. И я никогда не любила Роджера, мы поженились только потому… — Она не решалась продолжить.

— Почему, дорогая? Я давно задавал себе этот вопрос. Вы абсолютно не подходите друг другу. Точно в одну клетку посадили диковинную заморскую птицу и обычного воробья!

Барбара смущенно покраснела и спрятала лицо на его груди.

— Потому что я загубила свою репутацию из-за романа с Филипом и боялась, что никто, кроме Роджера, не женится на мне, и я останусь старой девой. Но ты же понимаешь, что мне не очень-то хотелось воспитывать мартышек в аду.

Карл подавил смешок, не желая задеть ее чувства, и погладил ее пушистые мягкие волосы. Да, нелегко быть женщиной, размышлял он. Они так уязвимы, так слабы. Какая сила есть у Барбары против всех невзгод окружающего мира? Только ее красота. Безрассудно и великодушно она бросалась в любовные авантюры, не задумываясь о расплате. Но сейчас она готовится стать матерью, и это слегка отрезвило ее. Она с тревогой глядит в будущее, понимая всю неопределенность своего положения, и боится остаться одна в жестоком мире. Карл покрепче прижал ее к себе.

— Клянусь тебе, Барбара, — серьезно сказал он, — в душе я считаю тебя своей настоящей женой. Я понимаю твое беспокойство и сумею защитить тебя. Я окружу тебя высокой мощной стеной почета и богатства, и она будет надежно охранять тебя от мирского зла.

Барбара взглянула на его мужественное смуглое лицо. В его голосе было столько искреннего сочувствия, что ее захлестнула волна горячей радости: он понимает меня, мои страхи и опасения перед будущим. Теперь я точно знаю, что он женится на мне!

Барбара почувствовала непреодолимое желание слиться воедино с этим человеком, и, взяв в ладони его темноволосую голову, она посмотрела на него пылающим страстью взглядом.

Они лежали рядом, утомленные любовью, и смотрели в темноту.

Барбара теснее прижалась к нему и успокоенно вздохнула. «Хорошо бы он женился на мне до рождения ребенка», — мелькнуло у нее в голове, и с этой приятной мыслью она погрузилась в сон…

Карл не мог уснуть. Его тревожило поведение Якова и прибытие в Англию королевы-матери. Барбара во время разговора, сама того не ведая, подала ему одну хорошую идею. Вопрос денег явно волновал его мать более всего. И он должен использовать их как оружие для защиты своих интересов. Карл знал, как ей хотелось получить от него солидный пенсион, но за это ей придется смириться с женитьбой Якова и признать Анну.

К тому времени, когда Генриетта-Мария прибыла в Англию, ее младший сын Генри Глостер умер от оспы. Барбара провела несколько ужасных часов, серьезно опасаясь за здоровье самого Карла. Все свободное время король проводил у постели больного. Он пытался вылечить брата теми снадобьями, которые приготавливал в своей лаборатории, но Генри лишь беспомощно и виновато смотрел на Карла: его желудок отказывался усваивать эти целебные средства. Карл сделал три попытки с одним и тем же плачевным результатом. Лицо его помрачнело, и он в ярости вышвырнул бесполезную склянку в ближайшее окно. К вечеру пятого дня болезни Генри повернулся лицом к стене, легко вздохнул, и жизнь покинула его.

Барбара сидела у камина в своем доме на Кинг-стрит, когда ей сообщили эту печальную новость. Она тут же бросилась в Уайтхолл. Сердце ее разрывалось от жалости и сострадания к Карлу. Придворные стояли тесным кружком возле королевских покоев.

— Король заперся и не желает никого видеть. Он как безумный носится по комнате, и мы очень волнуемся за него.

— О нет!.. — Барбара почувствовала такую острую боль, словно ее полоснули ножом по сердцу. Она подошла и громко постучала в массивную украшенную позолотой дверь.

— Оставьте меня! — искаженным горем голосом крикнул Карл.

Барбара приложила губы к замочной скважине и сказала:

— Впусти меня! Это я, Барбара.

Сердце Барбары громко стучало в наступившей тишине, затем дверь распахнулась со щелчком, и она проскользнула внутрь. Лицо Карла было мокрым от слез, в глазах стояла отчаянная тоска.

Барбаре хотелось обнять и утешить его, но Карл метался по комнате, словно хотел убежать от печали, которая ни на шаг не отставала от него. Он ударил кулаками в стену с такой силой, что картина над ним угрожающе покачнулась.

— Он был еще совсем мальчик, — глухо и отрывисто проговорил Карл. — Что он успел увидеть за свою короткую жизнь? Сначала семья развалилась на части, отца казнили. Потом долгие годы изгнания, и сейчас, — он опять ударил кулаком по стене, — когда жизнь наконец пошла на лад, когда я в состоянии дать ему все, чего он был лишен, смерть забрала его.

Перед лицом смерти слова бессильны. Барбара молча обняла Карла и крепко прижала к себе, точно хотела силой своей любви пробиться сквозь его горе и дать ему утешение.

Карл склонил голову на ее плечо и заплакал скупыми мужскими слезами. Несчастье подорвало его силы; они постояли немного в молчании, затем Барбара подвела его к кровати и заставила лечь. Заботливо, точно мать больное дитя, она укрыла его и, присев рядом, всю ночь держала его руку.

Глухая боль утраты еще владела Карлом, когда он отправился в Дувр встречать Генриетту-Марию и Киску, вступающих наконец на английскую землю. Для королевы это было возвращение после долгих лет изгнания, Киска, которую увезли из Англии в младенчестве, совсем не помнила родной страны.

На душе Карла посветлело, когда он увидел спускающуюся по трапу Киску; сентябрьский ветерок, играя, то раздувал пышные юбки ее наряда, то обтягивал стройную фигурку. Карл сердечно обнял ее и поцеловал в губы, затем повернулся, чтобы торжественно и церемонно приветствовать мать. Он мягко сообщил ей печальную новость о смерти Генри. Она тяжело застонала и схватилась за голову; ее лицо, обрамленное блестящими черными локонами, исказилось от боли, слезы полились из глаз, оставляя мокрые следы на глубоких морщинах, прорезавших ее щеки.

— Теперь я поистине Несчастная Королева! — пережившая смерть мужа, разлуку с детьми и тяготы изгнания, Генриетта давно величала себя этим титулом.

Особенно мучило ее то, что ее младший сын умер, так и не дождавшись ее прощения. Карл надеялся, что это несчастье немного смягчит ее. Ведь она только что потеряла Генри, а по сути потеряла его давно, перестав разговаривать с ним. Возможно, это заставит ее задуматься, прежде чем объявить Якова своим врагом.

Но нет, Генриетта-Мария осушила слезы и всю дорогу до Уайтхолла атаковала Карла, ругая его за то, что он поддерживает Якова.

— И на ком?! — восклицала она. — На дочери какого-то безродного парламентария! У меня кровь стынет в жилах, когда я думаю об этом!

Карл, склонив голову, вежливо выслушивал нападки матери, а затем попытался защитить свои позиции:

— Гайд теперь принадлежит к знатному роду, матушка. Как раз вчера я дал ему титул графа Кларендона и двадцать тысяч фунтов, чтобы он мог достойно содержать себя. И Гайд, похоже, смирился с тем, что его дочь стала герцогиней Йоркской.