Одиночка - Мориарти Крис - Страница 31

– А теперь вы хотите сделать вскрытия?

– А вы нет?

– Почему вы спрашиваете?

– Если вам не хочется плясать под дудку Хааса…

– Да не об этом я беспокоюсь, – сказала Ли.

Внутренний голос предостерег ее, что нужно подумать, прежде чем делать какие-то шаги, но Ли отмахнулась от него.

– Хорошо, – сказала она. – Делайте вскрытия. Но никто не должен видеть результатов до тех пор, пока я не подпишу их. Я просто знаю, как надо пригнуться, чтобы мне не снесли голову.

Шарп серьезно посмотрел на нее и сказал:

– Спасибо вам.

– Пожалуйста, – ответила Ли и добавила полушутя: – Я просто даю вам веревку достаточной длины, чтобы можно было меня на ней вздернуть.

ШЭНТИТАУН: 14.10.48

После госпиталя ей нужно было идти к вертолетной площадке и сесть на первый же челнок, направлявшийся на станцию. Но она этого не сделала. Не задумываясь, в каком направлении идти, она свернула в конце Госпитальной улицы налево, а не направо, и пошла по насквозь продуваемым, плохо мощенным улицам в район старого Шэнтитауна.

Большая часть города оказалась почти полностью заброшенной с началом первого безумного периода квантовой лихорадки. Не хватало денег, еще больше не хватало времени, планировка отсутствовала, и город напоминал коллекцию жилых блоков, кем-то случайно рассыпанную по земле, а потом забытую. И только глубоко забравшись в старый город, можно было понять историю этого места и встретить его прошлое – герметичные биоангары первопоселенцев. Некоторые из этих ангаров до сих пор могли поддерживать атмосферу, но современный город вырос вокруг них и закрыл их расходившиеся лучи, как новая кожа закрывает рубцы от хирургического шрама. В результате получился лабиринт узких переулков и дворов без окон, по которым местные жители могли пройти километры, даже не видя неба и не появляясь в орбитальной сети наблюдения.

Бунт вспыхнул через несколько месяцев после рождения Ли, и с той поры Шэнтитаун все еще оставался символом насилия, измены и терроризма. Снова оказавшись на его улицах, Ли неожиданно вспомнила о своей учебе в офицерской школе. О том чувстве стыда и отвращения, которое она испытала, когда поняла, что лаборатория ведения боевых действий в городских условиях была точной потокопространственной копией беспорядочных пересечений туннелей и дворов старого Шэнтитауна. Когда она увидела на учебных мишенях свое собственное лицо.

Ли пришла к церкви, не отдавая себе отчета, что искала ее. Остановившись у калитки, она легко открыла ее, вошла на церковный двор и перекрестилась.

Капелла Пресвятой Девы Недр стояла на старом месте: врытая в крутой склон на границе дна высохшего доисторического озера, на котором был построен Шэнтитаун, и холмов, среди которых располагались родильные лаборатории и шахты вольноопределяющихся. Дверь была открыта. В конце сумеречного нефа, словно дневной свет в конце штольни, матовой белизной светился Камень Девы Марии.

Что-то на церковном дворе сильно резало глаз и не отвечало детским воспоминаниям Ли: осыпающаяся побелка на стене дома священника, дешевая пенопластовая изоляция вокруг плохо подогнанных окон, слишком яркие искусственные цветы, пятнистый слоистый пластик надгробий, покоробленный кислотными дождями, на воздействие которых он не был рассчитан. И эта картина сначала отвлекла ее внимание от необычной особенности этого церковного двора – все покоившиеся здесь были удивительно молоды.

Она прошлась по рядам могил, читая даты рождения и смерти. Тридцать пять. Тридцать четыре. Двадцать четыре. Восемнадцать. А были еще и детские могилки, еле видневшиеся из-под серо-зеленых пучков кислородотворных водорослей.

Она натолкнулась на могилу, которую искала, совершенно случайно. И как только она увидела ее, то поняла: о чем бы она ни думала, что бы ни говорила себе, она не была готова к этой встрече. В действительности она все еще никак не могла поверить, что ее отец давно уже умер.

Ну, а могила – вот она. Джил Перкинс. И даты под его именем. Он умер в тридцать шесть лет. Значит, старый, изношенный, покрытый шрамами отец, которого она помнила с детства, был моложе, чем она сейчас.

– Вам чем-нибудь помочь? – спросил у нее за спиной мужской голос.

Она обернулась, глубоко вздохнув.

Это был священник. Молодой. Спортивного вида. Не местный. С интересом в горящих глазах. У него было умное отзывчивое лицо молодого человека, доверявшего людям. Возможно, он закончил семинарию всего года два-три тому назад, здесь впервые встретился с нищетой и чувствовал себя как на передовой, борясь со злом. Ли хорошо знала таких. Они делали много полезного, но были временными на неродной планете Мир Компсона: прибывали на год, или два, или десять и в конце концов всегда отправлялись на космодром в Хелене и летели домой на скачковом корабле. Ли не могла осуждать их за это решение.

– Я… я просто гуляла, – ответила она. – Просто искала.

– Вы знали его?

– Что? Ах, да… Немного.

– Пятнадцать лет прошло, а его все навещают. Должно быть, он заслужил, что люди не забывают.

– В нем не было ничего особенного, – сказала Ли.

– Вам виднее, – улыбнулся священник.

Она взглянула на его честное лицо. Она не помнила его. И он не мог помнить ее или слышать о ней. Слава Богу, он был моложе ее. Почему бы и не попытаться?

– И кто же его посещает? – спросила Ли между прочим.

– Одна женщина… Ох, я не могу вспомнить, как ее зовут. Она перешла в другой приход до того, как я попал сюда. Блондинка, – улыбнулся он. – Настоящая ирландка. Высокая. С меня ростом.

Священник поднял свою правую руку, и Ли поняла, что он хотел сказать, до того, как он открыл рот.

– У нее не было части пальца.

– Потеряла его в Лондондерри, – тихо сказала Ли. Эти вырвавшиеся слова она произнесла с акцентом, от которого так старательно избавлялась последние десять лет. Ей даже показалось, что их произнес кто-то другой. Кто-то, чье лицо она должна была помнить.

– На самом деле? Она из ИРА? Вот это да, – покачал головой священник. – Упрямые ребята. Подумать только, что было бы, если бы ООН сдалась и позволила им остаться там.

– Да, действительно.

Ли снова взглянула на надгробие. Начало моросить. Капли дождя покрыли пятнами пластиковую поверхность таблички, расплывшись по ней чернильными подтеками. Ее зазнобило, и она подняла воротник.

– Я могу передать ей ваше имя, – сказал священник. – Если вы хотите поговорить с ней.

Ли затаила дыхание, ее сердце стучало.

– Нет. Я не знаю. Не надо. – Она сглотнула. – Я сомневаюсь, что она даже вспомнит меня. И какой прок ворошить старые воспоминания? Иногда людям стоит просто плыть по течению.

Маккуин встретил Ли у выхода после прилета челнока. Он выглядел бледным и расстроенным.

– Боже, – сказала она, увидев его лицо. – Что случилось?

– Гоулд. Она пропала.

– Когда?

– Два-три часа тому назад.

Ли прошла мимо него и направилась в сторону штаба.

– Три часа – это еще не конец света, Маккуин. Она не могла далеко уйти.

– Может быть, и больше трех… Она обернулась.

– Как дольше? – спросила она медленно и отчетливо.

– Извините, – жалобно сказал Маккуин. – Я… она отправилась спать вчера вечером, а утром, хотя и не пошла на работу, пользовалась электричеством, водой, воздухом. Она входила в сеть. Мы следили за тем, с кем она связывалась. Никто не заметил, чтобы к ней кто-нибудь приходил. И я никогда не догадался бы, пока сам не увидел, что на самом деле она ни с кем не соединялась. А она ни с кем и не соединялась. Они просто использовали ее домашнюю систему, чтобы мы поверили, что она была дома.

Точно так же Ли использовала систему Шарифи, чтобы связаться с офисом Гоулд. Это совпадение? Шутка? И если нет, то тогда что, черт возьми, эта Гоулд задумала?

– Маккуин, почему ты не позвонил мне сразу же, как обнаружил, что она пропала?